Малый уголок

Его слова снова построили разрушенные стены, поставили пушки за парапеты. Когда он рассказывал мне, как старый комендант, в отчаянии ожидая корабль, который принесет ему известие с родины, неделя за неделей в жгучей тревоге мерил шагами двор, потому что туземцы, непостижимым образом узнававшие новости прежде, чем их вообще можно было узнать, шептались между собой об ужасном бедствии, постигшем Португалию; как наконец прибыл этот корабль, а с ним письмо, где говорилось, что король Себастьян и вся его великолепная свита из отпрысков благородных семейств уничтожены в битве при Алькасаре[49], и по щекам старого коменданта покатились слезы, ибо его король погиб жестокой смертью, и он предвидел, что поражение будет стоить его родине свободы, а этот открытый и завоеванный ими мир — бесчисленные острова, которые горстка храбрых людей захватила для умножения богатства и усиления могущества Португалии, — перейдет во владычество иностранцев; тогда, хотите — верьте, хотите — нет, у меня вставал комок в горле, и несколько минут я ничего не видел перед собой, мои глаза были затуманены слезами. И это еще не все. Он рассказывал мне о Гоа Золотом, этой великой столице Востока, украшенной всеми сокровищами, захваченными в разграбленных азиатских городах, о Малабарском береге, о Макао, об Ормузе, о Бассоре. Он сделал жизнь прошлых лет такой живой и яркой, что с тех пор для меня за сегодняшним Востоком стоит Восток прежних дней. Я удивляюсь, как мне повезло, что я, простой мальчишка из датской деревни, вижу все эти чудеса собственными глазами. И горжусь тем, что я — человек, когда думаю об этих невысоких смуглых парнях, чья страна не больше моей Дании, которые благодаря безграничному мужеству, отваге и пылкому воображению завладели половиной мира. Все это исчезло, и, говорят, Гоа Золотой сейчас всего лишь нищая деревушка, но если верно, что единственная реальность — это реальность духа, тогда каким–то непостижимым образом эта мечта об империи, это безграничное мужество, эта отвага продолжают жить до сих пор.

— Да, мистер Фрис напоил вас вином, слишком крепким для юной головы.

— Оно опьянило меня, — улыбнулся Эрик, — но такое опьянение не вызывает на следующее утро головной боли.

Доктор не ответил. Он был склонен думать, что последствия такого опьянения, будучи более длительными, могут оказаться и куда более вредными. Эрик отхлебнул виски."

"— Меня воспитали в лютеранской вере, но когда я пошел в университет, я стал атеистом. Это входило в моду в то время, а я был еще очень молод. Я просто пожимал плечами, когда Фрис принимался толковать мне о Брахме. О, мы часами просиживали у них на веранде, Фрис, его жена Кэтрин и я. Фрис говорил.