Мой любимый Бес

— В сопровождении охраны, — поправляет меня Земянский, — ладно. Передумаешь — дай знать. И через две недели будет открытие спортивного комплекса.

— Того, что восстанавливали?

— Именно, принцесса. Сама понимаешь, мы будем присутствовать на открытии. А потом отметим это событие в ресторане…

— Без меня никак не обойдётся?

Земянский сжал запястье своей клешнёй, усиливая нажим с каждым словом:

— Никак. Это не обсуждается. Наденешь самое красивое платье, вывесишь самую красивую улыбку и вперёд, без фокусов и капризов. Всё понятно?..

Понятнее некуда. Мог бы сразу выписать больничный лист с пометкой: сотрясение головного мозга в результате несчастного случая. Родители, вообще, знают, с кем они заключили сделку? Спокойствие Земянского в сотни раз хуже открытого бешенства. Поэтому в назначенный день всё проходит чётко и по плану: ленточка, репортёры местного телевидения, показательный концерт в честь открытия и шикарный банкет.

На банкете меня усаживают рядом с родителями. Краем уха слушаю их разговоры. Отец что-то рассказывает о расширении рынка и новых поставщиках. Внезапно он осекается, медленно произнося:

— А этот… что здесь делает?

Я поворачиваю голову, прослеживая направление его взгляда. И вижу в толпе пиджаков, сидящих на другом конце зала Рому. Из моих лёгких вышибает весь свободный воздух. Я проворачивала в голове сотни вариантов, но ни в одном из них Рома не выглядел таким спокойным и собранным, как сейчас. Загорелым. Земянский не соврал? Рома отлёживал бока на островах?.. Мысли путаются, а перед глазами всё начинает плыть.

— Булат, — тихо укоряет отца мама, — Михаил уже всё решил.

— Он бы всё решил, если бы ноги этого горе-кавалера здесь не было…

— Не кипятись. Его бы здесь не было, если бы ты сам не погорячился. Сам знаешь, с чем.

Отец смотрит на маму тяжёлым взглядом, но не возражает. Неужели в кои-то веки последнее слово осталось за мамой? Но о чём они говорят?.. Я не понимаю. Почему Рома так себя ведёт? Он не замечает меня? Или упорно делает вид, что не замечает? Тот Рома, которого я знаю, наплевал бы на всё и если понадобилось, подошёл бы ко мне, обутым в ботинки, прямиком по заставленному блюдами столу.

Я так пристально и долго смотрю на него через весь зал, что он, наконец, повернул голову в мою сторону. Мы так далеко друг от друга, что не получается разобрать выражения его глаз. Между нами натянута тонкая струна, вибрирующая при малейшем движении. Но сейчас эта струна беспомощно дёргается, но не издаёт ни звука. Тишина. Я пытаюсь притянуть за неё к себе Романа, дёрнув за свой конец. Бесполезно. Будто отрезало на полпути. Сумбур и какофония не дают здраво мыслить. И когда замечаю, что Рома выходит из ресторанного зала, высидев недолго, иду следом за ним.