Моя. Под запретом

Этот поцелуй был не менее яростным, чем тот, в университете. Он заставлял Машу дрожать, цепляться за широкие плечи, всхлипывать, сдерживать ответные стоны.

Тахирова забыла обо всем. Не помнила, что времени очень мало. Что вот-вот принесут обед. Что на улице ее ждет Дима. Что сам Алек Фальковский – прямо перед ней. Что еще ночью она приняла важное решение. Что она должна вернуть подарок и строго-настрого запретить Алеку приближаться к ней. Что…

Негромкий треск должен был бы отрезвить Машу. Но вместо этого девичьи руки нырнули под неожиданно порвавшуюся черную ткань рубашки. Кончики пальцев опалило огнем от того, насколько горячей была кожа на груди Алека.

И его поцелуй стал еще более настойчивым и безжалостным. Он пленил Машкины губы, ворвался в глубины рта, жадно и неистово.

А Маше и самой хотелось больше. Хотелось быть ближе. Хотелось заставить исчезнуть одежду, что мешала прильнуть кожей к разгоряченной коже.

Твердые губы заскользили по тонкое коже на шее. Маша поняла, что уже не стоит, а находится в горизонтальном положении. Но эта мысль не сумела зацепиться в сознании девушки.

Негромкий стон сорвался с припухших от алчного поцелуя губ. Марьяна прогнулась, прижимаясь к мужчине теснее."

"А он… Маша чувствовала, как он вклинился меж ее разведенных бедер. Как прижимается, порочно и слишком откровенно, твердой плотью туда, где все изнывало и сладко дрожало. И хорошо, что на Марьяне были легкие летние брючки. Так бы… Маша даже боялась думать, что случилось бы, окажись она сейчас в юбке или в платье.

А вот с выбором верхней части гардероба этим утром Маша прогадала. Об этом Тахирова узнала, когда Алек стащил с нее полупрозрачную блузку через голову, оставив в одном лишь белье.

– Марьяша, это ж нужно законом запретить такую одежду. И очки! – бормотал Алек, беззастенчиво осыпая ее грудь градом поцелуев, прямо через кружева лифчика. – Я же не так собирался… Не то совсем.

Алек бормотал, не переставая терзать ее соски порочным языком и настойчивыми губами. А Маша окончательно перестала соображать. Иначе определенно оттолкнула бы мужчину от себя. Не позволила бы ему всего этого. Не разрешила бы ловко расстегнуть замок на брючках и нырнуть пальцами глубже.

Контроль окончательно был потерян. Марьяна уже стонала громче, царапалась и, наконец, сама впилась приоткрытым ртом в мужские губы.

Сама целовала Алека, пока тот пальцами вытворял невозможное с ее телом. Маша двигалась навстречу порочным, откровенным касаниям. Замирала от каждого прикосновения. Стонала в такт сильным толчкам мужских пальцев, которые растягивали изнутри ее тело, уводили в совершенно иной мир. Мир порочного удовольствия.

Ладонь Алека нырнула еще глубже, ответная дрожь прошила Машку от макушки, до кончиков пальцев.