Озерные страсти

Конечно, как человека невероятно деятельного и энергичного, Александру Юрьевну ужасно нервировало ограничение в движении и возможностях, и порой она позволяла себе быть ворчливой.

– Плоть слаба, а дух силен, – вздыхала Александра Юрьевна, когда, перегрузив пострадавшую ногу слишком активными физическими упражнениями, чувствовала боль.

И актерствовала от скуки, устроившись в кресле и уложив пострадавшую ногу на пуфик, изображая старческую немощь:

– Да-а-а, – вздыхала она, – быстротечны земные радости. – И качала печально головой: – Как говорил Джонатан Свифт, умнейший, кстати, был человек, «все люди хотят жить долго, но никто не хочет стареть».

– А я смеюсь, спрашивая: так, подожди, а как же период Ренессанса? – рассказывала, улыбаясь воспоминаниям, Анна. – А она отвечает да и в… – остановилась Аня и пояснила: – Тетушка может иногда и припечатать острым словечком и ввернуть далеко не дипломатические выражения. В общем, послала она Ренессанс и поигрывает периодически в хандру. Но я заметила, что загадочный труп в лесу и ваше появление в нашей жизни ее очень взбодрили.

– А как появилась Лена? – спросил Северов.

– Лена приехала вместе с тетушкой, когда та вернулась с Ближнего Востока в последний раз, – сразу же утратила веселость тона Аня.

Перед ее мысленным взором сразу же возник портрет Лены, который она нарисовала когда-то и который потряс Анну, ужаснув своей реальностью. Она рисовала в состоянии отрешенности, полностью отдавшись самому процессу, погрузившись в него, задействовав свой дар, а когда закончила и посмотрела реальным взглядом на то, что получилось, отшатнулась как от удара.

С портрета на нее смотрела девушка с широко распахнутыми глазами, переполненными безумным страданием и ужасом, на искаженном страшной, дикой мукой лице, с распахнутым, рвущимся от невозможности выпустить, вытолкнуть крик безумной боли ртом…

И она была словно живая, глаза эти светились…

Спрятав портрет подальше, Аня два дня ходила как больная, не могла спать и есть, переживая трагедию девушки и буквально чувствуя этот нечеловеческий ужас и боль, которую та испытывала, эти жуткие, дикие страдания.

Та держала портрет в руке и смотрела на него долгим, изучающим, напряженным взглядом и отложила на стол, перевернув изображением вниз, попросив:

– Не показывай ей и никому не показывай. Сожги. И не рисуй ее больше, – и сказала, тяжело, безысходно вздохнув: – Ты не хуже меня знаешь, Аннушка, что правда всегда грязнее и вонючее любой фантазии.

И рассказала историю девушки.