Паук

Хотя воротило даже от запаха, неизбежно смешанного с вонью туалета в углу. И никакой возможности отвлечься, убежать от себя, убежать от истерики, что накатывала бьющими эмоциями. Я так часто вставала и металась по камере, что натерла кожу корсетом платья в кровь.

Папа пришел, когда в маленьком окошке с решетками начало темнеть. Я слышала его голос — он ругался и требовал увидеться со мной. Он не верил… не верил, что его дочь способна на это! Да и с какой стати счастливая невеста станет портить свою свадьбу?

Хотелось кричать, но я лишь сильнее стискивала зубы и впивалась пальцами в железные прутья, чтобы он вдруг не услышал моего слабого и обезвоженного голоса.

Его так и не пустили ко мне. Не знаю, под какими аргументами, но у меня будто дыру в груди пробили, когда я поняла, что он ушел. Упала на жесткую лавку и заплакала в голос. Завыла белугой, чувствуя царапающую грань отчаяния, как сопливая девчонка, которая по глупости потерялась в супермаркете. И этот всплеск забрал последние силы. Я так и уснула в слезах. Наконец-то провалилась в сон, где не было никаких проблем… только темнота.

Следующие сутки шли еще медленнее.

Когда находишься в четырех стенах без надежды, без общения, без занятия, начинаешь просто сходить с ума от безделья и вездесущих мыслей. Вновь и вновь я как мазохистка прокручивала монолог Ромы, и жгучие слезы собирались в глазах. Меня мучила совесть, выматывала, выедала нутро до костей.

А в какой-то момент все вдруг прекратилось…"

"Говорят, к чудесам привыкаешь. В моем случае я привыкла к аду. Смирилась, приняла, стала его частью. Мысли плавно опустели и превратились в воспоминания. Реакции притупились, восприятие отстранилось — не тронуло даже то, что какой-то бородатый хмырь в наручниках увидел меня.

когда я согнулась над раковиной, чтобы выпить воды. Мало того, я посмотрела ему прямо в глаза и выпрямилась, давая увидеть себя во всей красе без страха, без эмоций. Наверное, это было плохо, но на фоне всего не имело никакого значения.

Меня по-прежнему держали в неведении, только сказали, что буду сидеть так до выяснения всех обстоятельств. Платье превратилось в половую тряпку, а волосы, который я с трудом выпутала из прически, грязными прядями спадали на плечи.

Я не понимала, почему мне не дают передачки, чтобы можно было хоть как-то привести себя в порядок! Просто загнали в будку, как нашкодившую псину и забыли.

Хорошо хоть еду принесли, которую папа заботливо завернул в полотенце, чтобы потеплее было. И я ела через соль, каплями оседающую на губы, пробуя забываться и представлять себя в совершенно другом месте.

Это помогало.

Но все же единственное, что действительно приносило облегчение в этом тесном коконе безнадежности — сон. Короткий беспокойный, но спасительный.