Песнь льда и огня. Книги 1-9

Она чуть не прикусила губу опять, но вовремя удержалась. Ее лицо — темный пруд, который ничего не показывает. Имен у нее было много: Арри, Ласка, Голубенок, Кошка-Кет. Не говоря уж о глупышке из Винтерфелла, Арье-Лошадке. Имена ничего не значат.

— Я согласна заплатить. Дайте мне другое лицо.

— Лицо не дается даром. Ты должна его заслужить.

— А как?

— Вручить одному человеку дар. Сделаешь?

— Что за человек?

— Ты не знаешь его.

— Мало ли кого я не знаю.

— Не зная его, ты не питаешь к нему ни любви, ни ненависти. Согласна убить его?

— Да.

— Завтра ты снова станешь Кошкой-Кет.

Смотри в оба, повинуйся, и мы увидим, достойна ли ты служить Многоликому.

На следующий день она вернулась на канал, к Бруско и его дочерям. Рыбник глаза вытаращил при виде ее.

— Валар моргулис, — сказала Кошка вместо приветствия.

— Валар дохаэрис, — ответил он.

И все пошло так, будто она и не уходила.

Человека, которого ей предстояло убить, она увидела тем же утром, катя тачку по булыжнику у Пурпурной гавани. Старик уже, далеко за пятьдесят. «Пожил — и хватит, — говорила она себе. — Отец был моложе». Последнюю мысль она запрятала поглубже, поскольку Кошка-Кет отца себе выдумала.

— Устрицы, мидии, крабы, креветки, — прокричала она, идя мимо, и даже улыбнулась ему. Улыбка всегда помогает сбывать товар, но старик не улыбнулся в ответ и прошел по луже, обрызгав ее.

Невежа, противная образина. Острый нос, тонкие губы, близко сидящие глазки, одно плечо выше другого. Волосы седеют, но бородка еще черна. Если он ее красит, почему заодно не покрасить и голову?

— Он дурной человек, — заявила она, вернувшись вечером в Черно-Белый Дом. — Губы жестокие, глаза подлые и бороденка злодейская.

— Он такой же, как и все, — усмехнулся добрый человек. — В нем есть свет и есть тьма. Не тебе его судить.

— Кто же осудил его? Боги? — помолчав, спросила она.

— Возможно, какие-то боги и осудили. Что еще богам делать, как не судить людей? Но Многоликий ничьих душ не взвешивает. Он вручает свой дар и добрым, и злым — иначе добрые жили бы вечно.

«Самое гадкое в нем — это руки», — решила Кет на другой день, наблюдая за стариком. Пальцы длинные, костлявые и не знают покоя: скребут бороду, дергают ухо, барабанят по столу — а нет, так просто так шевелятся.

Точно два паука. Она начинала ненавидеть старика, глядя на его руки.

— Он такой дерганый — наверно, боится чего-то, — сказала она, придя в храм. — Дар принесет ему мир.

— Дар приносит мир всем.

— Когда я убью его, он скажет спасибо.

— Это будет значить, что ты не справилась с делом. Лучше, если он вовсе тебя не заметит.

Через несколько дней Кет заключила, что этот старик что-то вроде купца, и торговля его связана с морем, хотя на корабли он не заходил никогда.