Пленница

Сначала хоть какую-то возможность сопротивляться выбивая, а потом душу. Она не ни к чему мне во время бешенства с чудовищем.

Он трахает меня неудержимо. Я застываю, неспособная пошевелиться и вдохнуть. Новый оргазм прошибает током от низа живота ко всем клеткам. Он короткий, как вспышка, но настолько мощный, что я кричу. Чтобы показать, что живая. Настоящая! Член внутри ощущается огромным, и кайф от этого безумный. Я снова кричу. Боже, я кричу как шлюха на члене Алтая. Потому что не могу сдержаться, потому что трясет всю. Он выходит резко, притягивает меня к себе, проживая свое удовольствие. Горячий, вспотевший.

А я... я жмусь к нему.

Тело не слушается. Катком размазали. Я внезапно вспоминаю о словах отца об Алтае — они словно красной ниткой на моей жизни вышиты. Я понимаю, что если он так со мной сделает, я умру.

- Тише-тише, - говорит Алтай, снова потирая мою щеку. Мягко щиплет за подбородок, и почему это, блин, так приятно.

Он целует меня в шею, потом в плечо, в ложбинку груди. Быстро прикусывает левый сосок, отчего у меня между ног все поджимается, и я ощущаю отголосок того, что только что испытала.

Стягивает презерватив, показывает мне. Мешочек с его спермой, вау. Спасибо, что поделился. Потом приглядываюсь - на латексе есть немного крови. Вот что он мне показывает.

- Больно было? - он смотрит в упор.

У меня снова мурашки. Откуда в этом жестоком человеке столько деликатности и беспокойства? Сдвигаю ноги.

- Нет, - признаюсь честно, глаза прячу. - Сейчас чувствую, что немного режет. Было не больно, не волнуйся.

- Если будет — надо сказать.

- Конечно.

- Рано, видимо. - Потом он усмехается: - Надо было мне завтра приехать.

Натягивает штаны и идет к мусорному ведру.

Сердце глухо обивает удары. Уходит. Как и вчера утром. Но сейчас я точно знаю, что ему понравилось. Не может быть, чтобы на троечку.

Сверлю глазами его излишне широкую, на мой вкус, спину, хищно прищуриваюсь. Надо было завтра приехать? Это все, что он мне скажет после близости?

Ладно. Он грубый боксер. Что с него взять.

Но он дал мне ключик — попросил тепла.

Поэтому я спрыгиваю с барной стойки и, как есть, снизу голенькая подбегаю к нему, обнимаю. Он слегка мешкает, потом не грубо отстраняет, но я снова прижимаюсь.

Опять волнение.

- Адам, - произношу я буквально полушепотом, но он слышит. Его настоящее имя слетает с губ само собой, отец всегда говорил только «Алтай», и у меня язык не поворачивается назвать его сейчас также. - Я шлюха?

Он не понимает. Он вообще меня часто не понимает, мелькает мысль, что возможно дело не в нем.

В свете фонарей я вижу легкий румянец на его щеках, да и вообще черты лица расслаблены. Нет возрастных складок у рта и между бровей, из-за которых я никак не могла осознать, что ему только тридцать один.