Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Сильные средства мама приберегает для самых серьезных случаев, но что такое серьезный случай? Мне кажется, боль — она боль и есть. Не могу смотреть, когда люди страдают. Я бы, наверное, перевела все запасы за день. А мама их бережет — в основном для умирающих, чтобы облегчить беднягам переход в иной мир.

Раз уж Гейл понемногу приходит в себя, ему предлагают выпить травяного настоя.

— Этого мало, — возражаю я.

Мама и Прим поворачиваются в недоумении.

— Этого мало. Я представляю себе, что он чувствует. А ваши травки хороши от мигреней.

— Добавим успокоительного сиропа.

Настойка скорее от воспаления, Китнисс… — ровным голосом начинает мама.

— Дай же ты ему нормальное лекарство! — воплю я. — Дай! Кто ты такая, чтобы решать, вытерпит он или нет!

Гейл шевелит рукой, словно пытается до меня дотянуться. От этого на бинтах выступает свежая кровь, а с его губ слетает душераздирающий стон.

— Уведите ее, — велит мама.

В ответ я ору на нее непристойными словами. Хеймитч и Пит буквально выносят меня из комнаты и силой удерживают на постели в одной из спален, покуда я не сдаюсь.

Из заплывшего глаза даже слезы текут с трудом.

Сквозь судорожные всхлипы я слышу, как Пит полушепотом рассказывает о президенте Сноу, о восстании в Дистрикте номер восемь. А в конце концов говорит:

— Она предлагает бежать.

Если у ментора есть какие-то соображения на этот счет, он оставляет их при себе.

Некоторое время спустя приходит мама и обрабатывает мое лицо. Потом берет меня за руку и нежно поглаживает, слушая рассказ Хеймитча о том, что произошло с Гейлом.

— Значит, опять началось? — говорит она. — Как раньше?

— Похоже, — кивает ментор. — Кто бы подумал, что мы когда-нибудь вспомним старину Крея добрым словом?

Прежний глава миротворцев не вызывал к себе нежных чувств уже из-за одного своего мундира, однако по-настоящему жители дистрикта ненавидели его за другое — за мерзкий обычай подарками заманивать в постель изголодавшихся, нищих девушек.

В худшие времена вечерами они толпились у его порога, вымаливая возможность заработать хоть пару монет, чтобы прокормить семью. Будь я постарше, когда умер отец, — и сама оказалась бы среди них. А вместо этого научилась охотиться.

Я не понимаю, что значит «опять началось», но слишком вымотана, чтобы переспросить.

Видимо, в голове все же откладывается мысль о возвращении худших дней, потому что, когда звонят в дверь, я мгновенно вскакиваю с кровати. Кто может явиться в такой час? Миротворцы. Больше некому.

— Они его не получат! — говорю я.

— А может, пришли за тобой, — возражает Хеймитч.

— Или за тобой, — отвечаю я.

— Дом-то ваш. Ладно, пойду отопру.

— Нет, я сама, — вполголоса произносит мама.

Мы все идем ее проводить. Настырный звонок не утихает.