Под крылом дракона

Мысль, что меня предали самые близкие на этом свете люди, жгла нутро и словно бы отравляла воздух… Сдавленные рыдания как-то незаметно сменились усталой, наполненной тревожными картинами дремой, а после — глубоким сном, слава Богу-Дракону, без сновидений…

* * *Возвращение блудной хозяйки Хууб принял с истинно самурайской выдержкой. Он долго обнюхивал мою руку, затем профырчал что-то одобрительное и провел мокрым розовым языком вдоль ладони. На этом с церемониями было покончено, и я получила негласное разрешение сколько душе угодно чесать подставленное мягкое брюшко и ласково трепать за уши, которые могли успешно заменить паруса на небольшой игрушечной лодке.

Обласкав зверька с головы до кончиков когтистых лапок, я посадила его в хваленую клетку из толунской стали (она действительно была очень красивой и удобной, со всевозможными жердочками и беговыми колесиками, вызвавшими у Хууба неожиданно живой интерес) и принялась ревизовать уложенные в тюки и коробки вещи."

"Нанятым Деем подручным нужно было отдать должное, все было сложено идеально: одежда тщательно отглажена, немногочисленные украшения и всякая канцелярская мелочь заперты в шкатулки, а каждая книга обернута плотной желтоватой бумагой.

Оглядев свой нехитрый скарб, я встала у окна, с тоской глядя на пустующий двор. Утро выдалось пасмурным — большой глаз Бога-Дракона был словно бы прищурен, а малый так и вовсе скрылся за густыми серыми тучами.

Деймус, добросовестно поддерживая реноме тирана и деспота, строго-настрого запретил мне покидать комнату, опасаясь, видимо, что я если и не решусь на побег, то непременно организую саботажную акцию с листовками и бесплатным шоколадом.

Он разбудил меня на рассвете, провел в комнату, будто я была тяжело больна и не могла передвигаться без его помощи. Как и накануне, Дей старательно темнил и отказывался отвечать на вопросы. Амадэус, на которого я возлагала большие надежды, и вовсе не появился. Давя тяжелые вздохи, я за глаза клеймила их «предателями», «мерзкими заговорщиками», но втайне надеялась, что мой нерадивый ментор хотя бы перед отъездом придет попрощаться…

Пробил колокол, ознаменовав короткий перерыв между утренними занятиями. Не отходя от окна, я косилась на дверь, ожидая прихода друзей. Я уже предвкушала рыдания Ниссы, портовую ругань Шенрияра и спокойную грусть Тойи и собиралась принять все это со страдальческим лицом жертвы политических репрессий, сосланной на рудники в Сибирь…

Друзья почему-то не спешили заливать мой порог горючими слезами. В легкой тревоге я принялась мерить шагами комнату. В коридоре за стеной (жилой корпус близко соседствовал с учебным) было непривычно тихо, хотя толпы студентов, радостно вываливающиеся из аудиторий, должны были наделать немало шума.