Птицы небесные. 1-2 части

Мы занялись нашим новым примусом, который тоже оказался очень капризным. Ужин прошел в молчании. Луна взошла над горами, отразившись в озерном кристалле мерцающей дорожкой. Лошадь Македонского не выплыла, а сердце, потеряв благодушие, не подчинялось молитве. Виктор кивнул мне, чтобы я прочитал вечернее молитвенное правило. Москвич раздраженно отвернул голову в сторону.

— А ты неверующий? — мой наивный вопрос встретил неожиданное ожесточение.

— Я сознательный атеист и никогда верующим не буду! — отрезал он.

Его озлобленный выпад удивил меня:

— Почем знать? Сколько атеистов уверовало в Бога…

Моя попытка смягчить напряжение не удалась.

— Вот что, Федор, я знаю одно: есть наука, и она все объяснит без вашего Бога! Религия — это просто невежество! — огрызнулся дантист.

— Почему невежество? Святые по благодати могут знать все, что есть на земле и на небе.

— Да что они могут знать? Что происходит на Солнце или хотя бы на Луне?

— Могут, если захотят, и это откроет им Бог!

Спор накалялся.

— Тогда почему же они нам не расскажут об этом? — мой собеседник перешел на крик, злобно сверля меня глазами.

Не удержавшись, я тоже повысил голос:

— Из-за твоей науки уже и так жизни на земле нет! Все, что можно, ученые испортили и продолжают портить!

— А вы инквизицию устроили! — орал дантист, ожесточенно размахивая кулаками.

— Хватит вам, успокойтесь! Это на вас, наверное, примус так подействовал… — миролюбиво вмешался Виктор в наш спор. — Ну, допустим, инквизицию не мы устроили, а католики. Значит, эти ученые тогда уже всех достали… — поддержал он меня.

Мы с другом сидели молча, закутавшись в спальники, пораженные внезапной злобностью нашего попутчика.

Луна закатилась за темную вершину. Пейзаж сразу же стал угрожающим и неприветливым. Больше мы не поднимали тему о Боге: прежней задушевности уже не было.

— Вот в компанию я попал… — буркнул наш спутник и ушел в палатку.

Не выдержав холодного ветра, Виктор ушел вслед за ним. Я постелил полиэтиленовый коврик и улегся на острых мелких камешках скального склона. Над головой вспыхивали и дрожали, словно крупные слезы, ночные созвездия. Ветер нес из ущелья пряный дух горных трав. Молитва, перемежаемая острым чувством боли из-за того, что спор опорочил что-то самое святое в душе, не давала успокоения.

"

"— Так о Боге не говорят, — думал я. — Если Бог — это добро, то и говорить о Нем нужно по-доброму…

Под посвисты разыгравшегося ветра пришло решение никогда не говорить о Боге с запальчивостью. От этого на душе стало легче.

«Даже добрый пес кусается очень больно!» — мелькнула в голове фраза, и я уснул.

Наутро обнаружилось, что под ковриком вода замерзла в лед, застудив мне спину. Взошло яркое, в упор бьющее в лицо солнце и вернуло нам мир и спокойствие.