Птицы небесные. 1-2 части

ПРОЩАНИЕ С АЗИЕЙ

Устремляя взор в тварный мир и удивляясь его чудесам, человек забывает о самом удивительном творении во вселенной — живой душе своей, умирающей в нем, забытой и заброшенной, лишенной силы и благодатного разумения. Одна трагедия порождает другую, ибо вслед за гибелью души гибнет и внешний мир. Но когда внимание человека, побуждаемое скорбями, заметит эту неумирающую красоту души внутри себя, так как душа умереть не может, тогда весь человек преображается дивным преображением, сотворенным благодатью Духа Святого. Вслед за этим душевным изменением изменяется и весь тварный мир, уподобляясь преображенному человеку.

Чтобы воспринять новое, сердце человеческое должно отрешиться от старого в полной решимости и готовности к грядущему духовному опыту."

"По стенам легкой палатки прыгали солнечные зайчики, обещая безоблачный жаркий день. Утром мы начали подъем на перевал, который мы ни разу не проходили с северной стороны. Множество мелких тропинок, оставшихся от прошедших этим путем овечьих отар, сбивало нас с толку. Тропы разбегались в разные стороны по кустарникам и зарослям арчи.

То и дело теряя в лесу направление, мы двинулись вверх к седловине. Стояла середина лета, и в горах установилась жаркая и сухая погода. От тропинок и высохшего мха на деревьях и кустах поднималась едкая пыль, от которой першило в горле. Из-за сухости и пыли приходилось часто пить. Вода в наших фляжках быстро убывала. Отец Пимен и я знали, что за перевалом внизу нас ждет чистая холодная река, огибающая перевал по узкому каньону справа, по которому можно было спуститься, но подъем исключался полностью.

К полудню жара стала нестерпимой.

Вода во флягах закончилась. В горле саднило от пыли и было трудно глотать. Мы сбились с тропы и решили с отцом Анастасием взять левее, где и обнаружили ее петляющей среди зарослей барбариса и кизила. Наш друг взял круто вправо и теперь поднимался без тропы по полуразрушенным скалам. Было видно, как он изнемогал от жары и жажды. На наших глазах он остановился и снял с плеч рюкзак. Потом достал из него пятилитровую железную банку с хлопковым маслом и принялся пить его большими глотками. Мы смотрели на эту сцену во все глаза, с трудом подавляя тошноту.

Как бы там ни было, нам удалось взобраться на перевальную седловину и мы поспешили вниз, к голубоватым извилинам быстрой реки, стремительно несущей свои чистые струи в белых бурунах пены. Вдоволь напившись вкусной прохладной воды, эконом поведал нам, что жажда и сухость в горле так допекли его вместе с жарой, что ему ничего не оставалось, как выпить теплое масло.

— Ну, и как ощущение? — спросили мы.

— Ужас! Теплое и противное. Но пить можно.