Птицы небесные. 1-2 части

Все время чувствую какую-то напряженность…

Я ощутил сострадание к этому неуклюжему доброму парню:

— Дорогой отец Ксенофонт, никаких ключей к сердцам местных жителей искать не нужно! Не смотри на них свысока, а всем сердцем прими в себя их нужды и скорби, тогда каждая душа откликнется тебе! Искренне полюби этих людей, и тогда твое сердце напрямую будет общаться с их сердцами и твоя душа услышит всю боль и страдание их душ…

За столом возникло молчание. Мой собеседник сидел, низко опустив голову. Затем он в раздумье сказал:

— Мне кажется, я понял…

Павел, внимательно выслушав мои слова, восторженно заявил:

— Ну, отче, ты даешь! Вот сказал, так сказал! Полностью одобряю…

Через несколько дней послушник исповедовался за всю свою жизнь.

Она была непростой, особенно ее семейная часть. Но исповедь его прозвучала искренне и очень покаянно. Несомненно, он много знаний приобрел за это время, прочитав всю нашу библиотеку, и взял хороший настрой на молитвенную жизнь. Я не стал откладывать его постриг, и на Страстной седмице послушник Павел стал иноком Пантелеймоном. Новое имя его несколько удивило, но, помолясь и подумав, он доверительно поделился со мной своими переживаниями:

— Знаешь, отец, поначалу мое новое имя не пришлось мне по душе.

А сейчас чувствую, что полюбил великомученика Пантелеймона всем сердцем!

В Страстную Пятницу к нам в скит пришел Валерий:

— Батюшка, как хорошо, что вы спустились! Послушник говорил мне, что вы должны появиться перед Пасхой. Все люди просят вас послужить Пасху в селе!

Я посмотрел на отца Ксенофонта:

— Ну что, отче, пойдем вместе? Заодно поможешь мне на клиросе…

Иеромонах с готовностью согласился.

— А ты, отец Пантелеймон? — обратился я к иноку.

— Нет уж, увольте! Лучше помолюсь в тишине после пострига… — ответил тот, добродушно улыбаясь.

Пока мы собирались, Валерий рассказывал о послевоенном житье. Хотя война закончилась, но грузинские диверсанты не оставили Абхазию в покое. Особенно частыми были набеги из Сванетии.

— Осенью случай у меня произошел, батюшка, даже не знал, останусь в живых или нет… Иду по тропе на Цыбишхе, автомат на плече. И вдруг на повороте выскакивают на меня человек двенадцать грузин. Я сдернул с плеча автомат. Держим друг друга на прицеле и молчим.

Тут старший говорит мне:

— Слушай, друг, разойдемся по-хорошему! Ты иди своей дорогой, а мы своей…

Я ему в ответ:

— Ты мне не друг, а враг! И выстрелишь мне в спину, когда я отвернусь!

Те молчат, целятся в меня. Смотрю, справа обрыв, заросший кустами. Прыгнул я в обрыв, а грузины стрелять не стали, чтобы себя не выдать. Я тогда бегом на Псху, и на Санчаре у нас перестрелка началась. Они отступать стали, двое на минах подорвались…

— Я осенью слышал какие-то взрывы в горах, — вспомнилось мне.