Ружемант 2

Отпил кофе, распахнул широкий лист вчерашней газеты.

— Двое безработных ограбили старушку. Как думаешь, будь они подчинены кому-то, став чьими-то — посмели бы? Или вот: Агафьинский педофил наносит новый удар! И я еще молчу про рушинников!

Я качнул головой, уж кому-кому, а не ему клеймить позором последних. Сдавалось мне, при сравнении, террористы окажутся пай-мальчиками.

— Ты считаешь этих людей достойными свободы?

— Вы-то собираетесь лишить свободы всех остальных."

"Он задумался, потеребив подбородок. Я знал, чуда не произойдет, мне его не переубедить. Старик десятилетиями креп с этими мыслями, и мне не разрушить стену выстроенной им защиты. Сколько бы стенобитных фактов я ему ни приволок…

— Ты когда-нибудь голодал, Максим?

— Случалось, — говорил только за себя.

— Представь, что ты просыпаешься в мире, где голода нет. Нет безработицы, нет несчастья, болезней, бед…

Вот, значит, какими сладкими речами подкупили Хроми? Что ж, оторванную от реального мира девчонку легче впечатлить, чем меня.

— В Царенате изобрели панацею?

— Еще нет, но работают над этим. Поверь, нет ничего постыдного в несвободе. Ты был отправлен в заградотряд, защищал границы, познакомился с замечательными людьми. Стал героем. Можешь ли с чистым сердцем заявить, что все это не имеет значения? Что это скверно, паскудно и плохо от самого основания?

— Это бесчеловечно, — нахмурился.

Злость кипела во мне, но не получала выхода. Чувствовал: еще немного — и начну стрелять из глаз. Сразу безжалостными под яростью ружеманта.

Вербицкий умолк, позволяя мне высказаться, я повторил.

— Бесчеловечно. Невозможно отрезать руку и после заставлять радоваться тому, что вместо нее подарили протез.

— Какое… необычное сравнение, — старику понравилось, его рот вновь растянулся в улыбке. — Пойми, Максим, мир полнится бесчеловечным. Исчезни мой род завтра, испарись вместе с Царенатом и остальными последователями — и ничего не изменится. Будут резать, убивать как сейчас или больше, уж точно не меньше. Ты говоришь о бесчеловечности, мальчик, но разве ты не знал: иногда, чтобы остаться человеком, приходиться делать нечто, никак с гуманизмом и человеколюбием не связанное.

— Оправдание…

— Очень может быть, Максим. Но мне не в чем каяться и не зачем оправдываться. И уж точно не перед тобой.

— Неужели те, кто вас поддерживают, знают об этом и ничего не делают?

— Как же не делают? — он почти возмутился. — Делают, молодой человек. Приближают наш всеобщий порядок.

— А император…

— Всего лишь говорящая голова из телевизора. Конечно, он обличен властью, мощью, верной армией. Он может арестовать меня да хоть сейчас!

Он выжидательно, а я с надеждой глянул на входную дверь.