С видом на Нескучный

Разумеется, про себя:

В тот день всю тебя, от гребенок до ног…[1]Или

Любить иных – тяжелый крест,                         а ты прекрасна без извилин,И прелести твоей секрет разгадке жизни                                               равносилен[2].Или вот, например:

Нет, мне ни в чем не надо половины!Мне дай все небо! Землю всю положь!И дальше:

Хочу лишь половину той подушки,                     где, бережно прижатое к щеке,Беспомощной звездой, звездой падучейКольцо мерцает на твоей руке[3].И самое любимое, из Вознесенского:

Разве знал я, циник и паяц,Что любовь – великая боязнь?Циником и паяцем он не был, но как все похоже. Просто про них! Павел обожал Вознесенского. Как тот говорил о любви:

Соскучился. Как я соскучилсяпо сбивчивым твоим рассказам.Какая наша жизнь лоскутная!Сбежимся – разбежимся сразу.И это про них, точно про них, вот что значит – гений поэта!

Но была наисерьезнейшая проблема – место. Комната, квартира, дом. Где им было встречаться?

На гостиницу не было денег, да и унизительно как-то, смущалась Лина. У нее нельзя, у него тоже. Друзей у него не водилось, у нее были подружки, но не вариант.

Вечный квартирный вопрос. Оставались подъезды, где они доводили себя до неистовства. Красные, разгоряченные, с пульсом где-то в горле, выбегали на улицу, чтобы охладиться. В подъездах можно было целоваться до одури и доводить друг друга до инфаркта. Но все-таки они не подростки, а взрослые люди.

Впрочем, иногда везло – как-то им дали ключи от дачи, да еще и на полтора месяца. Праздник! Но ездить туда удавалось только на выходные, да и то с враньем и скандалами.

Дача была далеко, за семьдесят километров, но и в этом была своя прелесть – они предвкушали! Со станции бежали, держась за руки, не останавливаясь, с небольшими перерывами на выдохнуть и, конечно же, поцеловаться.

Все было прекрасно. Лина – родная душа, тонкая натура, его женщина. Он жил словно во сне. Теперь было два Павла Корпикова, один – со светящимися глазами и полубезумной улыбкой, с неприличными эротическими снами, в которых была только Лина, окрыленный, словно летящий, восторженный. И второй, замкнутый, молчаливый, нахмуренный и настороженный. Тот Павел по-прежнему ходил в магазин, мыл посуду, гладил белье, проверял у детей уроки, выслушивал капризы жены, капал в пузырек корвалол и капли Вотчала, когда она стонала и требовала вызова «Скорой». Вызывал «Скорую». Выбрасывал осколки ампул и окровавленную ватку. Приносил жене чай, укрывал одеялом, открывал форточку.

И ненавидел, ненавидел, ненавидел. «Сколько во мне злости, – испуганно думал он. – И совсем нет жалости».