Шри Ауробиндо. Упанишады. Кена и другие

Гандхарвы здесь упоминаются мимоходом – в соответствии со стремительностью отрывка в целом, подчеркивающей быстроту скачки, – в качестве особой разновидности существ, среди которых гандхарвы, якши, киннары, объединяющей характеристикой которых выступает материальная свобода, благополучие и прекрасное, счастливое, безмятежное самоублажение; они – ангелы радости, легкости, искусства, красоты и удовольствия. Для них Конь исполняется безмятежности и изобилия, становится опорой этих качеств, vāhana гандхарвов. Сходным образом, асуры есть ангелы мощи, силы и яростной борьбы – своенравность характерна для них, как необузданная ярость самопотворства характерна для родственных им ракшасов.

Это своенравие способно дисциплинировать себя, но оно всегда безмерно и неистово, даже и в дисциплине, и всегда основано на колоссальном эгоизме. Они ведут титаническую борьбу за то, чтобы навязать этот эгоизм всему, что их окружает. Ради этих могучих, но несовершенных существ Конь приспосабливается к их нуждам, становится сильным, могучим и выносит их титанические борения, их неустанные усилия. А Хайя? В свете этих примеров можно рискнуть высказать предположение. Корневое значение – движение, но по родственным словам: hil, раскачиваться, hind, раскачиваться, hiṇḍ, свободно носиться, и от другого значения hi – приводить в восторг или радовать – мы, вероятно, вправе предположить, что слово haya ассоциировалось у мудреца со стремительным, свободным, радостным, скачущим движением, движением, подходящем для несущего богов. Ибо для ария боги были deva – ангелы радости и света, обладающие полнотой бытия, гармоничные в своей деятельности и окружении, в отличие от титанов – несовершенных, обездоленных, борющихся. Прочно восседающие на радостно скачущем Коне, они уверенно отдаются восторгу его движений. Смысл здесь не столь очевиден и отчетлив, как в случае с Ваджином и Арваном; но нет сомнения, что Хайя должен соответствовать характеру дэвов, чтобы быть их vāhana; смысл, предлагаемый мной, конечно соотносится со словом «дэва», и он же виден в корне haya, – а что радость и светоносность были в характере арийских богов, дэвов, с этим, я полагаю, согласится любой читатель Вед и Пуран. И наконец, Конь становится Ашвой для людей. Но не Ашва ли он для всех? Почему именно для людей? Ответ заключается в том, что мысленно риши уже продвигается к идее aśanāyā mṛtyuḥ, которой он открывает вторую Брахману Упанишады. Человек, первый и высший из земных созданий, более всех других подвержен этой тайне угасания и смерти, которую титаны с трудом одолевают, а боги и гандхарвы преодолели полностью.