«Смерть» на языке цветов

Вонючий фонтан обдал побледневшего официанта, он отскочил в сторону, отчаянно матерясь, уронил тарелку с гуляшом, разлетелись стекла, смешиваясь с мясом, с колокольчиковым перезвоном упали на кафельный пол вилка и нож.

Не обращая внимания на устроенный ею кавардак и чьи-то крики за спиной (тоненько на одной протяжной ноте кричала, кажется, Сашка), она дошла до гардероба, обменяла пластмассовый номер на свою кроличью шубейку, купленную после внезапно подвернувшейся халтуры и ставшую причиной большого скандала с мамой, лейтмотивом которого была мысль, что Лёка не бережет деньги.

Брат не ночевал дома. Волноваться, где именно проводит время семнадцатилетний лоботряс, Лёке не пришло бы в голову, будь она даже и не в таком ужасном состоянии. Ей вообще почти никогда не было никакого дела до брата. Она на автомате разделась и приняла душ, легла в постель и выключила лампочку в изголовье. Сон не шел."

"Почему-то ей казалось очень важным понять, знал ли Митя, какую страшную рану нанесли ей его слова. Сашка знала, не могла не знать. Больше пяти лет они были двумя половинками одного целого, сообщающимися сосудами, в которых, казалось, текла одна кровь, один ликвор. Лёка знала, что думает Сашка, когда та только вскидывала на нее свои невообразимые фиалковые глаза. И Сашка всегда и везде чутко реагировала камертоном своей души на малейшие изменения Лёкиного настроения.

Подруга первой узнала про то, что Лёка влюбилась. Подруга была единственной, кто хранил эту маленькую, нежную Лёкину тайну. Не с мамой же ей было делиться, в самом-то деле. Подруга не могла не чувствовать, насколько Лёка растворена в своем Мите. И Лёка была уверена в том, что, сидя сейчас в ресторане, Сашка испытывает ту же боль, что и она, потому что они привыкли всегда и во всем разделять страдания друг друга и не могли иначе.

А Митя? Знал ли он, насколько сильно Лёка его любила? Понимал ли, что только что, в ресторане, в месте, которое они с Сашкой всегда считали особенным и праздничным, он просто-напросто ее убил? Всадил нож под ребра и смотрел внимательно и участливо, как на собаку, которой вспорол брюхо из любопытства, как у нее там внутри все устроено. А Лёка тащилась домой со вспоротым брюхом, и прохожие, как и давешний официант, косились на нее с опаской и омерзением.

Она сама себе была омерзительна. Тупая, медлительная, никому не нужная черепаха. Никакая она не собака. Она — черепаха, которой взломали панцирь и оставили подыхать. С мыслями о том, что чувствует черепаха без панциря, Лёка и уснула уже под утро, чтобы спустя минут двадцать проснуться в слезах. До этого ей, как ни странно, даже не пришло в голову заплакать.

Часы показывали шесть утра, и примерно до семи Лёка выла, катаясь по кровати, раздирая себе руками лицо и пытаясь вырвать волосы.