Сокровища чистого разума

 – Местные живут натуральным хозяйством, охотой и рыболовством. Взять с них нечего, поэтому сборщики налогов сюда не забредают. А вот свободные сотни любят отсиживаться в Сочности и набирать из местных пополнение.

– Зачем менять простую, но безопасную жизнь на судьбу свободянина? – вновь удивился Холь. – Насколько я помню, «свободные сотни» у властей не в чести.

– Но это единственный способ вырваться из Сочности, – чуть пожала плечами женщина. – Или же добраться до реестрового поселения и завербоваться в армию.

– Зачем вырываться из Сочности?

– Ты смог бы жить натуральным хозяйством? – подняла брови Агафрена.

– Я здесь не родился, – парировал Алоиз."

"Он не был приверженцем идеи «натуральной идиллии», не призывал людей «вернуться к корням», охотно пользовался благами цивилизации, но искренне не понимал, что заставляет людей покидать чуть ли не единственный более-менее безопасный уголок горящей в бессмысленной войне планеты.

– Ты забываешь, что многие из нас ещё помнят прежнюю, прекрасную Менсалу и рассказывают о ней детям. И не забывают добавлять, что многие миры Герметикона обходятся в своей повседневности без беспощадной гражданской резни и на них – при определённом везении, конечно, – можно устроить своё будущее гораздо интереснее, чем здесь.

– Какое отношение эти рассказы имеют к «свободным сотням»?

– С сотней юноша вырывается из Сочности, а потом, если повезёт, вербуется наёмником в другой мир. Или на цеппель.

И бежит, не оглядываясь, не страдая ни ностальгией, ни лишними сантиментами. Бежит, радуясь спасению и желая позабыть кошмарную родину как страшный сон. Никогда и никому эти люди не рассказывают о своём прошлом, потому что быть менсалийцем – это уже печать.

Потому что не будет уважения тем, кто по глупости или жестокости опрокинул свой мир в пучину гражданской войны, да так опрокинул, что не смог выбраться из неё за два десятка лет. Потому что от людей этих, уставших и запуганных, ждут только плохого…

– Все хотят покинуть Менсалу? – тихо спросил Холь.

– Почти все, – едва заметно кивнула Агафрена. И голос её преисполнился грустью.

Агафрена не была счастлива, но не пережила и десятой доли тех страданий, что выпадали на долю простых людей.

И, возможно, именно поэтому добрее относилась к родине.

– Что мешает устроить приличную жизнь здесь? Прекратить войну и…

– Никто не верит, что это возможно.

– Глупость! – не сдержался инженер. – Невозможно, потому что не верят! Глупость!

Алоиз иногда увлекался и горячился, Агафрена знала об этом и прощала. Иногда мудро молчала, иногда, как сейчас, пыталась объяснить:

– Вера – великая сила, бороться с которой неимоверно трудно, – вздохнула женщина.