Табу на вожделение. Мечта профессора (СИ)

Впервые в жизни он смотрел на меня, как на конченого идиота, когда услышал, что мне нужно вернуться домой хотя бы на несколько бл*дских часов! И из-за чего, спрашивается? Из-за того, что одна любопытная девчонка сунула свой нос куда не следовало! А потом еще и взбесила меня своими гениальными умозаключениями! Ну, вот он я! Перед тобой! Готов ответить на все твои вопросы! Но сперва… сперва мы раз и навсегда проясним кое-что!»

Сохраняя молчание, Марат раздраженно расстегнул свое пальто и демонстративно швырнул его на ближайшую к нему кровать.

Все так же молча закатал рукава черной рубашки по локоть.

Лишь закончив свои нехитрые манипуляции, он вперился в нее строгим предостерегающим взглядом и отчеканил тоном, не терпящим возражений:

— Ты узнала то, чего тебе знать не следовало! Я не рассчитывал стать героем в этой истории или же наоборот. И, в принципе, не предполагал, что мои «благородные порывы» станут достоянием общественности. Я просто сделал то, что посчитал нужным! Жизненно необходимым! И сделаю это снова.

И снова. И снова, если придется! Повлиять на меня в данном вопросе ты не в состоянии. Можешь верещать хоть до посинения — ничего не изменится! И плевать, как ты это называешь — куплей-продажей или жестом доброй воли. Я один черт не позволю тебе платить за учебу самостоятельно! Это ясно?

* * *Юля нахмурилась. Задрожала. Обхватила себя руками.

И наконец произнесла:

— Конечно, нет! — встревоженный взгляд из-под бровей. — Ладно, я… но… Зачем тебе это нужно?

— Что значит зачем? — не сдержавшись, Каримов приблизился к ней вплотную.

Шалея от ее запаха, сопоставимого лишь с чертовски мощным афродизиаком, стиснул ладонью ее подбородок, вынуждая смотреть строго ему в глаза. Взывая к последним крохам самообладания, прохрипел: — Я — мужчина, Юля! Твой мужчина! Твои проблемы — мои проблемы!

Ее глаза неестественно заблестели. С дрожащих губ сорвался резкий вздох.

— Марат…

От того, как чувственно она произнесла его имя, у него кишки морским узлом скрутило. И «мотор» дико взревел в груди, нещадно шараша по вискам.

— Я во многом ошибался в отношении тебя, во многом был неправ! — продолжил, буквально вибрируя от напряжения. — И вовсе не горжусь этим! Но… дерзкая моя пташечка, если ты еще хоть раз попрекнешь меня тем, что происходило в моей жизни до тебя, еще раз припомнишь мне клуб и шлюх — пеняй на себя! Накажу по всей строгости!

— За что? За правду? — тихо обронила Попова, будто намеренно облизывая губы.

Губы, которые ему хотелось смять своим собственным ртом.