Вечный капитан

Оптила говорил, что пятьдесят – за Тавра, значит, остальные двадцать – за лучника.

Быстрота, с какой я отсчитывал монеты, поразила ромеев.

– А читать и писать умеешь? – спросил дукс.

– Читал Гомера, Аристотеля, Вергилия, Овидия, Боэция и многих других, но только в переводе на мой родной язык, – ответил я.

– В переводе?! – удивился ромей.

– Мой учитель перевел, – объяснил я. – И языкам обучал, ромейскому и греческому. Правда, не долго. Его сожгли мои соплеменники-язычники, не захотели принимать христианство.

– За веру пострадал, – произнес Евпатерий и перекрестился.

Я не стал. И так сегодня уже перекрестился больше раз, чем за всю предыдущую жизнь.

– На сколько серебра и меди можно разменять один солид? – спросил я."

"– Один солид равен двенадцати серебряным милиарасиям, или двадцати четырем серебряным силиквам, или двести восьмидесяти восьми медным фоллисам, или одиннадцати тысячам пятьсот двадцати нуммиям, – ответил дукс стратилат Евпатерий.

Я достал все имеющиеся у меня серебряные и медные монеты и попросил показать, какая из них как называется. Оказалось, что у меня по одному милиарасию и силикве, три фоллиса и сто шестьдесят пять нуммиев разного номинала.

Затем задал самый мучивший меня вопрос:

– Какой сейчас год?

– Шесть тысяч восемьдесят третий, – ответил Евпатерий.

Цифра меня удивила. Потом вспомнил, что летоисчисление вели от сотворения мира.

– А от рождества Христова какой? – спросил я.

Дукс стратилат Евпатерий задумался и посмотрел на своего серого помощника. Тот что-то начертил костяным стержнем в открытом, небольшом, медном складне и показал дуксу. Внутренняя сторона, на которой писал помощник, была покрыта воском.

– Пятьсот семьдесят пятый, – прочитал Евпатерий. – А у вас какое летоисчисление?

– Раньше было свое собственное, а сейчас ведем от рождества Христова. Никак не привыкну к нему, – нашелся я.

На том и распрощались.

Евнух молча проводил меня до крыльца. Как ни странно, все мое барахло осталось нетронутым. Неподалеку от него стояло несколько солдат, явно свободных от службы. Увидев меня, один из них спросил:

– Не хочешь продать что-нибудь из трофеев?

– Могу кое-что, – ответил я.

Себе оставил копье, щит, кольчугу, пояс с мечом и ножом Тавра и шлем лучника, который лучше сидел на моей голове, и его вещь-мешок со всем содержимым, куда добавил еще и обе их рубахи. Остальное выставил на продажу. По принципу аукциона, который, оказывается, им был знаком.

Кожаный доспех ушел за восемь солидов, лук со стрелами и горитом – за пять с половиной, пояс с коротким мечом и ножом – за четыре солида и пять милисариев, шлем – за два солида и один фоллис, щит – за семь милиарасиев, сапоги – за две силиквы. Я стал богаче еще на двадцать с лишним солидов.