Вечный капитан

Зарядил и в третий раз, но стрелять больше не в кого было. Остальных перебили мои лучники.

Мы вышли из леса. Половина лучников остановилась метрах в двадцати от обоза, готовая выстрелить в любого, кто окажет сопротивление, а остальные подошли и проверили, все ли мертвы. Из под арбы вытащили одного живого. Ему было немного за тридцать, но зубов впереди не осталось ни одного. Видать, драться любит. Впрочем, Вильгельм Ипрский других и не держит. На наемнике была короткая кольчуга без разрезов внизу. Такие обычно носят пехотинцы. Наверное, и был копейщиком или арбалетчиком, а во время налетов разжился лошадью, сейчас привязанной сзади к арбе, из-под которой его выковыряли.

– Кому служишь? – спросил я.

– Вильгельму, графу Кентскому, – с вызовом сообщил он, надеясь, наверное, что это имя приведет меня в трепет.

– Передашь ему, что я не советую нападать на моих сеньоров, графов Честерского и Линкольнского, – сказал я.

– От кого передать? – спросил наемник.

– От Александра Византийца, барона Беркетского, – ответил я и приказал своим солдатам: – Снимите с него кольчугу и все ценное, отрубите большие пальцы на обеих руках – и пусть катится к своему сеньору.

– Сир, я все сделаю, как вы сказали! – жалобно залепетал наемник. Видимо, наделся, что останется безнаказанным. – Не надо отрубать пальцы!

– Надо, Федя, надо, – произнес я фразу из комедии Гайдая, которая в Европе двенадцатого века никому ничего не говорила.

Без больших пальцев рук он не сможет крепко держать оружие. Придется ему менять профессию. Правда, не знаю, на какую. В других тоже надо что-нибудь крепко держать. Разве что в попрошайки подастся: на паперть собирать милостыню или в монахи. Наемник тихо вскрикнул, когда отрубали первый палец.

К потере второго отнесся спокойнее. Он прижал истекающие кровью руки к грязной рубахе и внимательно посмотрел на меня, запоминая на всю жизнь.

– Александр Византиец, – напомнил ему.

– Я не забуду, – пообещал наемник.

Я бы удивился, если бы оказалось наоборот.

Мои лучники собрали трофеи, завязали оружие, доспехи, одежду и обувь в плащи, которые погрузили на лошадей, потому что на арбы больше ничего не помещалось. Затем согнали к дороге разбежавшееся стадо. Двигались мы медленнее, чем наемники, потому что людей было меньше, а скота, включая трофейных лошадей, – больше.

В каждой попадавшейся по пути неразграбленной деревне продавали часть скота. В первую очередь – свиней и коз, как самых непослушных и востребованных. По свинье в день съедали сами. Мои солдаты так зажрались, что позволяли себе швырнуть собаке необглоданную кость. Оставшийся скот, арбы с волами и большую часть барахла, которое они везли, я распределил по льготной цене между своими четырьмя ленами с условием оплаты осенью, вместе с оброком.