Во временное пользование

И вот там, на картине – моя прабабка где-то на фоне сельской пасторали, совсем молодая. А на шее у нее кулон, большой такой. В виде ключа.

- Цирк с конями… - пробормотал Розгин, а я опять замолчала оскорбленно.

Грубиян все же какой невыносимый!

Но мне надо быть настойчивей. Это единственный вариант. За исключением того, где бандиты просто ошиблись и приняли меня не за ту.

- Тем не менее, можно проверить, - упрямо продолжила я, чуть задрав подбородок. – Картина висела в нашей городской квартире, не думаю, что ее выкинули новые владельцы. Она имеет некоторую художественную ценность. Может, бандиты именно ее и искали?

- Нахрена она им? И, если так, нахрена им вы?

Розгин отпил того отвратительного пойла, которое он называл кофе, закусил сигаретой.

Меня передернуло от одного только вида.

Но я лишь сжала губы и постаралась не выдать своего состояния. Этот человек сейчас единственный, кроме Варвары Петровны, кто мне помогает. Кому вообще есть до меня дело.

И осуждать стиль его жизни крайне неблагоразумно.

- Ладно, - кивнул, наконец, Розгин, - я понял. Завтра с утра посмотрим по вашим догадкам. Идите спать.

- Давайте я все же , может, на полу лягу? – неуверенно предложила я, - ну не можете же вы всю ночь тут сидеть… Или вы на полу ложитесь. Я поделюсь с вами подушкой и покрывалом…

- А давай, ты со мной собой поделишься, а, Княгиня?

Голос Розгина , неожиданно перебившего меня, как будто еще грубее стал, ниже, и оттого до меня не сразу дошел смысл его предложения.

Что? Поделиться… Чем?

- Раз уж ты такая сердобольная, - он продолжал меня разглядывать, тяжело и мрачно, останавливая взгляд на моих плечах, и я торопливым неловким жестом подтянула покрывало, сползшее до груди.

Под покрывалом у меня была майка, которую я поддела под свитер, вполне приличная, я бы сказала, пуританская. Но от тяжести его взгляда плечи словно загорелись, шея и щеки покрылись диким ,бордовым практически, румянцем стыда.

А мысли заметались в панике.

Я просто растерялась, не могла придумать, как среагировать на его грубость.

И за что? Вот за что? Я же ничего плохого… Я же…

- А то, давай обмен, - он , продолжая шарить по моему лицу и шее глазами, погасил сигарету, положил локти на стол, придвигаясь , нарушая личное пространство , и не отпускал мой взгляд, гипнотизируя, - ты – мной пользуешься, а я – тобой. А? Я тебе – защиту и помощь, а ты мне – себя. На время?

И только тут, по странно промелькнувшему блеску в чернущих глазах, я поняла, что Розгин издевается надо мной.