Волчья хватка. Книга третья

Протаранив тонкий ещё лёд, она всё же не пробилась к вмороженному бревенчатому настилу, зато теперь можно было достать нос и подтащить лодку. Ражный потянулся рукой, и тут послышался хриплый каркающий голос:

— Прыгай, скорее!

В лицо ударила и словно отбросила назад синеватая, как сумерки, липкая волна женской душной страсти. Он не узнал — угадал, кто сидит на вёслах, и ощутил, как тугая спираль прежних чувств на миг взбуравила и защемила сердце.

— Миля?..

В это время тулуп встал и развернулся.

— Ты же позвал меня… Ну, иди сюда! Садись в лодку!

Их разделяло расстояние в сажень и узкая полоса тонкого льда.

— Нет, — произнёс он, напрягая враз пересохшее горло. — Думал, это сын…

— Твой сын со мной! Все твои дети со мной!

— Как — с тобой?.. — мысль увязла, застряла намертво в голове, как лодка во льду."

"Она подала мокрое, обледеневшее весло.

— Держись! И смело ступай на лёд. Я увезу тебя в рай. В мир радости и благодати. Туда, где будут гулять в саду все наши дети! Ты же хочешь увидеть своих детей? Своих сыновей?

Речь её была такой же липкой, обволакивающей, как послевкусие чувств, и, повинуясь ему, он сказал чужим, отстранённым голосом:

— Хочу.

— Вот, смотри, — Миля отвернула старый комкастый матрац, лежащий в корме лодки. — Любуйся! Они же красивые, правда? И все похожи на тебя! Семя чужое — гены твои.

На белой простыне лежали аккуратно завёрнутые в куски солдатского одеяла младенцы, и по тому, как Миля заботливо с ними обращалась, в первый миг показалось, настоящие, живые. И она заметила это, взяла одного, покачала, по–матерински любуясь, затем протянула Ражному.

— Возьми, подержи на руках! Это первенец! Твой сын!

Вячеслав стряхнул наваждение собственных ощущений и лишь тогда узрел, что в свёртке пусто, нет жизни, однако есть некое отражённое свечение, которое обычно исходит от ручного инструмента, любимых вещей, намоленных икон.

— Ты не хочешь даже взглянуть на своего ребёнка? — с ревнивым вызовом проговорила она. — На своего сына? Иди к нам в лодку!

В это время заскулила рыжая сука Гейша, и Ражный глянул вверх: все собаки сидели по береговой кромке и внимательно, молча наблюдали за людьми, словно зрители в театре.

— Как тебе помочь? — больше для себя спросил он. — Может, тебе поселиться на базе? Хочешь, перебирайся в отцовский дом. И живи!

Миля напряглась, спросила звенящим голосом:

— Зачем?..

И он пожалел, что предложил, ибо она могла истолковать это совсем иначе.

— Скоро зима… А дом тёплый, есть русская печь, много дров. Тебе было бы хорошо здесь, просторно с детьми…

— А ты будешь жить со мной?

— Нет, я уезжаю, надолго, навсегда…

— Почему тогда зовёшь в свой дом? — возмутилась она.