Бог Ярости

Я открываю ящик справа от себя и почти на автопилоте достаю свой швейцарский армейский нож. Если я просто воспользуюсь им еще один раз, никто не узнает.

Если я просто очищу себя от черных чернил, окружающих меня, то не буду чувствовать себя запертым в собственной шкуре, и все закончится."

"За исключением того, что я повторял те же самые слова последние пять гребаных раз, когда это делал. Пять раз за две недели. Пять.

Черт возьми. Я теряю контроль.

И все же мои пальцы обхватывают рукоять, я снимаю часы и затем кладу их на стол. Сдираю пластырь и смотрю на темно-красную кожу.

Когда я делал это в последний раз, порез был таким глубоким, что я потерял много крови. Я думал, что он никогда не заживет и мне придется накладывать швы.

Кожа снова срослась сама по себе, бесплодно надеясь на завершение, на исцеление, как гребаный мазохист.

Первый раз я порезался случайно, когда брился в семнадцать лет. Я наблюдал, как крошечная капелька крови скатилась по моей челюсти и шее, и испытал огромное облегчение.

Это был первый раз, когда я смотрел на свое отражение целую минуту, не испытывая потребности разбить зеркало.

Поэтому я стал немного небрежен при бритье и резал себя то тут, то там, чтобы увидеть больше крови.

Чем сильнее текла кровь, тем больше исчезали черные чернила.

Но я делал это редко. Был предельно осторожен, чтобы не вызвать подозрений у родителей. Поэтому, когда папа пошутил, что, возможно, ему стоит снова научить меня бриться, я перестал делать эти маленькие порезы на лице и шее.

И начал бриться там, внизу, делая порезы между бедер, где никто не мог их увидеть. Я сидел в ванне и смотрел, как из ран сочится кровь, закрывал глаза и вдыхал чистый воздух.

После поступления в университет я начал резать свое запястье, но только в одном и том же месте, делая три пореза, которые можно будет спрятать под часами.

Но их я тоже делал достаточно редко. Не чаще раза в месяц, может быть. Когда тошнота сжимала мне горло, и я не мог дышать, не захлебываясь черными чернилами.

Когда было больно до такой степени, что я не мог существовать в своей гребаной шкуре.

Но за последние пару недель это до такой степени участилось, что я уже не могу это контролировать.

Когда я был с Николаем, я не делал этого, потому что он был ужасно проницательным.

Он чувствовал, что с моей рукой что-то не так, и продолжал спрашивать об этом в течение нескольких недель. Я не шучу, он говорил:

— Кстати, как ты повредил руку? Рана выглядит серьезной.

Учитывая, что мы занимались сексом, я не решался резать себя между бедер, и самое странное, что меня не переполняло желание увидеть свою кровь.

Я мог справляться с этим желанием, пока оно не стало невозможным.

До сегодняшнего дня, когда я фантазирую о том, как отрежу себе гребаное запястье.

— Милый… пожалуйста.