Хочу тебя в долг

Хотела любви. Хотела Амира. На злополучной бумажке его имя выводила, сжигала послание для судьбы, поглощала пепел вместе с отравленным шампанским. Видно, фальшивая похоть мой разум и поработила, подмяла под себя, пропитала и пронизала. Медленно, однако верно. Дожала. Довела до греха, до того, что я по своей доброй воле встала на колени перед этим страшным и жестоким мужчиной, перед палачом, для которого жизнь человека не имеет никакой цены. Что комара прихлопнуть, что живого человека порешить. Одинаково.

Но меня тянет к нему. Проклятым магнитом. Влечет с неудержимой силой.

Разум ловко находит красивые оправдания для моего преступного падения, для столь ужасающего поступка. Мол, лучше самой прийти, чем ждать его срыва. Зверюга дорвется до желаемого в любом случае, поэтому проще и логичнее сдаться на собственных условиях, а не мечтать о его милости. Обрести рычаг контроля.

Черт. Как будто я могу ему хоть какие-то условия выдвинуть. Диктовать правила, права качать. Бредово. Безумно.

Этот мужчина сделает со мной все, что пожелает. Не остановится, не отступит, не прекратит. Никогда.

А я просто дура. Чокнутая идиотка.

Сама ему все позволила. Сама это все вымолила. Сама себя предала.

Распята на черных простынях. Распластана под грудой железных мышц, под скалой, свитой из напряженных мускулов. Раздразнена его терпким ароматом. Истинно мужским запахом. Колюще-режущим, как смертельно опасное ранение.

И все почему? Потому что не хотела встречать праздник одна?

Отказываться поздно. Вариант в духе «прости, передумала» вряд ли пройдет. Ох, проклятье. Вряд ли громила вообще меня сейчас услышит. Вряд ли поймет.

Нависает надо мной ястребом. Скалится точно голодный волк.

Дышит тяжело и прерывисто, даже после того, как лыжника отдубасил выглядел спокойнее и миролюбивее. Рычит. Из горящих глаз искры летят.

— Расслабься, — рявкает, чуть толкается вперед, будто примеряется своим огромным органом к моему лону, властно скользит раскаленной плотью по вмиг увлажнившимся складкам. — Не зажимай пиз…

— Нет! Пожалуйста, нет… не надо употреблять такое слово, — выпаливаю судорожно, гулко сглатываю и продолжаю: — Это не слишком приятно и очень унизительно для женщины. Звучит оскорбительно.

Взгляд громилы темнеет.

Холодеет. Леденеет. Сверкающих молний больше нет и в помине. Абсолютный мрак.

Сейчас амбал меня ударит. Наотмашь врежет. Именно такой у него вид, одержимый и свирепый, совершенно бешеный. Сейчас мне наглядно пояснят: нецензурное слово отнюдь не худшее наказание. Последуют гораздо более страшные вещи, причем тут и теперь, не откладывая расправу на будущее, в данный момент.

— Короче, прямо называть нельзя, — бросает Амир, прищурившись, говорит так, словно мурлычет, намеренно елейным тоном выражается.