Хочу тебя в долг

На первый раз. Наших обычаев не знаешь. Чужая ты. И мелкая совсем. Сама не сечешь, что языком мелешь.

«Чужая». Это слово задевает особенно сильно, однако тут я действительно не способна ничего противопоставить. Их культура, нравы, законы и традиции как отдельный мир. И кажется, там для меня не предусмотрено никакого места. Достойного так уж точно.

— Значит, я только для постели пригодна? — интересуюсь тихо, но твердо. — Там вполне взрослая, а для серьезных разговоров не подхожу. И вообще, ничего рассказывать мне не нужно, объяснять тоже. Да из тебя клещами слов не вытянуть.

Черт, я даже не в курсе твоей национальности, не представляю, где ты родился и воспитывался. Уже о Призраке больше известно, и то по случайности. А про себя точно не расскажешь.

— Женщина должна быть красивой, создавать уют. Об остальном мужчина позаботится, обеспечит семью всем необходимым, — ровно произносит амбал. — Если хочешь лучше понять мою культуру, найму тебе учителя, объяснит основы и заодно языку обучит.

— Правда? — не верится в собственное везение. — Ты не шутишь?

— Приступишь к занятиям, когда вернемся домой, — заключает ровно.

А я от счастья готова прыгать. Так быстро и легко. Обалдеть. Он согласился. Вернее, сам предложил гораздо больше, чем хотелось, чем я бы осмелилась попросить."

"— У нас жесткая иерархия, — продолжает Амир. — Старший в роду или тот, кто старшим назначен, решает все вопросы. Ему подчиняются. Его приказы выполняются в момент. Отказаться нельзя. Ослушаться тоже. За любое неповиновение полагается наказание. Степень тяжести определяется серьезностью проступка. Возможен смертельный приговор.

— Без суда? — спрашиваю тихо.

— Здесь наш суд действует, — отвечает невозмутимо.

 — Суд старшего или совета. Зависит от конкретного расклада. Но есть вещи гораздо хуже смерти.

— Разве? — поражаюсь. — Что?

— Изгнание, — выдает ледяным тоном. — Это все равно что умереть, лишиться всего, но в итоге и дальше бродить по земле. Без рода, без племени. Проклятый всеми предками. У нас нет наказания страшнее. Физически — ты жив. А тебя прежнего больше нет. Пустая оболочка. Запрещено использовать данное при рождении имя. Упоминания про тебя стерты. Никто из твоей семьи не имеет права к тебе приближаться.

Изгой обречен на вечные страдания. Нигде места не найдет, никогда не вымолит для себя прощение.

Звучит жутко, однако не безнадежно. Человек дышит, ходит по земле, в конце концов, волен новую жизнь начать, под другим именем, вдали от родственников. А смерть уже навсегда, просто перестаешь существовать. Трудно согласиться с позицией Амира, но спорить не решаюсь. К тому же, совсем не тянет перебивать и мешать этой спонтанной откровенности.

— Убить старшего, еще и родного отца, — замолкает, сурово хмурится.