Колодец и бабочка

Со временем Бабкин сумел сформулировать, что смущало его: они ни в коем случае не казались плодами воображения. «Работа с высвобождением образов из подсознания», – говорила Маша, и это все было ему понятно: образы там, подсознание, трансформация реальных объектов в фантазийные, выделение и закрепление ключевых черт личности… Это все хорошо и даже замечательно. Но объясните мне вот что, думал Сергей, как получается, что все эти выдуманные хреновины выглядят так, как если бы Илюшин просто вытащил их из какого-то другого пласта реальности. Поделиться этими мыслями он не мог ни с кем, и сам в глубине души полагал, что думать такое – не вполне нормально. Бабкин оправдывал себя тем, что у любого человека, долго пробывшего в обществе Илюшина, нормальность несколько подразмоется.

Он всегда угадывал, кого зашифровывал Макар в своих диковатых созданиях. Иногда это занимало больше времени, иногда меньше, но ответ приходил как будто извне, будто кто-то нашептывал Сергею в ухо подсказки. Ему это не нравилось. Он, говоря начистоту, предпочел бы вообще не понимать, что именно рисует Илюшин.

Аномально длинный то ли угорь, то ли подводная змея с декоративными крылышками вместо плавников – Илья Габричевский. Чучело ворона на высоком столбе, один глаз стеклянный, с бликом, вместо второго торчит ромашка, – Мирон Кудесников. Сергей не мог понять, как Макар ухитрился нарисовать ромашку зловещей, но ему это удалось. Илюшин даже сердцевину раскрасил желтым, и все равно ромашка напоминала револьверное дуло.

Стайка мелких рыбок, вместе составляющих крупную рыбу с широко разинутой пастью, – Эльза Страут. Две половинки тела, верхняя и нижняя, разделенные рельсами и сидящие каждая на своей стороне насыпи, – Олеся Стряпухина. Рисунок должен был получиться жутким, но располовиненная ворожея выглядела довольно мирно. Казалось, ее длинные ноги в шортах ведут осмысленный диалог с головой, время от времени недовольно прерываясь на проходящие поезда.

«Анна, мать ее, Каренина», – мысленно сказал Бабкин.

Распознание следующего образа заняло у него больше времени. Из тыквы выползал маленький зверек, хищный, судя по оскалу, но изящный и пушистый. Он походил на червяка в яблоке, с той разницей, что, в отличие от червяка, зверьку явно незачем было находиться в тыкве. Почему-то именно слово «незачем» послужило ключом: Бабкин вспомнил Эверест и понял, что перед ним Любовь Яровая. После нее появился не Юрий, как ожидал Сергей, а Наталья Горбенко: растопыренный лягушонок, карабкающийся по стене – колодца? бочки? А Юрий оказался огородным пугалом над полем с тыквами. Бабкин уловил связь между пугалом и чучелом ворона и страшно возгордился.

Касимов, Оленька, Людмила Марковна: волк, косуля и черепаха.