Крепостная

Мы с ней после моего замужества потерялись, но уверена, что она, волчья дочь, жива еще, - выслушав нашу историю, подумав и пригладив волосы, начала Лидия. – Так вот. Я сегодня впаду в печаль из-за невозможности поехать по ее просьбе навестить и забрать то, что она хочет перед смертью мне передать…

— А я смогу, - решила сократить немного только что выдуманный Лидией рассказ.

— Именно. Ну, Осип не самодур, да и с тобой может письмо для сына передать. Думаю, согласится. Из Троицка ночью поезд отходит. А если я дни спутала, то утром рано. Так что ты успеешь в любом случае. Денег с собой бери, да только разменных. Крупными не сори, оденься скромнее, будто гувернантка. Их много в это время едет к столице, - спокойно и по делу объясняла Лидия."

"За завтраком все пребывали в отличном настроении. Кроме Лидии. Об этом и запереживал наш «кавалер».

И через сорок минут у меня было разрешение на поездку, нужная сумма денег, благословение мужа и наказ: коли чего, обращаться к Петру. И адрес Петра, указанный в письме.

А через пару часов мы с Фирсом гнали в Троицк, надеясь, что благодаря этому застанем рейс пораньше. Если он, конечно, был.

В поезд я села только утром. Фирс не оставил меня наедине с тревожными мыслями, пока не усадил в купе и не перекрестил тронувшийся вагон. За это я была ему благодарна от всей души.

Усталость после двух бессонных ночей сделала свое дело. Заснула я моментально и проснулась перед закатом, несмотря на то, что кто-то в купе садился, кто-то выходил. Через пять дней, прибыв в Петербург, я, не видя ничего вокруг, взяла экипаж и поехала по адресу, который написала женщина. Я мечтала только об одном: застать ребенка там. Хоть с Кларой, хоть без нее. Раннее утро и непроглядный туман, зябкая и пахнущая почему-то солидолом столица навевали тоску и страх.

Когда через сорок минут экипаж остановился перед трехэтажным каменным домом с облезлым фасадом, где на тротуаре в луже чего-то серого спал пьянчужка, мне стало нехорошо.

Глава 54

Дом этот стоял на окраине Санкт-Петербурга, где тротуары тонули в грязи, а утренний туман, словно саван, окутывал это прибежище.

Обшарпанные, осыпающиеся стены, кое-где покрытые слоем черной сажи, выворачивались наружу, как будто пытались исторгнуть все, что прятали в себе. Окна, похожие на глаза старика, тускнели от пыли и боли. Некоторые были заколочены, а другие пронзали зловещими пустыми проемами в полумраке.

Двери парадной, будто зев в преисподнюю, распахнуты. Внутри обстановка едва ли была лучше: грязные полы, пропитанные зловонием и следами пребывания не самых счастливых и не самых достойных людей.

Каждый звук здесь, будь то скрип половиц или шорох ветра, казался криком отчаяния, отголоском судеб, изможденных не оправдавшимся терпением и безысходным страданием.