Крепостная

Барин наш уехал в мастерскую, а тот остался со своей кикиморой сидеть в гостиной. Наливки попросил. А мы разобрали стол, да кто куда, по делам разошлись. Я занялась починкой своих платьев. И когда он забази'л, уколола палец.

Вышла я в коридор на цыпочках и тут же увидела голову Глафиры, высунувшуюся из своей комнаты.

— Чаво эт он, черти его унеси?.. – прошептала Глаша.

— Не знаю, да нам и знать не надо, - прошептала я и вернулась в комнату. И в тот же момент по коридору послышались уверенные шаги Петра.

— Надежда! – пробасил он. Я за дверью вздрогнула и вытянулась, будто хотела спрятаться за ней, если он надумает распахнуть дверь, но, подумав, открыла и уставилась на него.

— Да, барин, - только и смогла сказать, сглотнув.

— Иди-ка посмотри, чего я нашел у Осипа Германыча, - он сделал головой жест следовать за ним.

Когда мы пришли в гостиную, указал на кресло барина.

— Чего там, барин? – я и правда не поняла, что его так удивило или напугало.

— Газеты старые, а в них такие новости, что хоть за голову берись и беги по улице! – выпалил он, схватив ту, что лежала сейчас на столе, и протянул мне.

— Чего? – я взяла газету и посмотрела на переднюю страницу. Там было о том самом манифесте. Я читала ее уже, и для меня это не было новостью."

"— Долго вы скрывать хотели, что крестьяне теперь вольные? – заорал он, тряся у меня перед носом кулаком. Да орал так, будто это я сама накануне ночью всех освободила, в тайне от Петра.

— Дык… это… я думала… баре все уже об этой манифесте-т слыхали, - я коверкала язык, косила под дурочку. Благо у меня перед глазами всегда был прекрасный пример в виде Глаши.

— Думала она. И отец знал, и все знают, кроме меня, чего тут творится! А я в наследство вступил! И что теперь? Мало того, что оказалось: земля не больно удобно расположена. А теперь и это? – он ходил из угла в угол, скрипя до блеска начищенными сапогами, сжимая в кулаке ту самую газету, вырванную у меня из рук, и блажил, как олень на оленьей свадьбе.

«Козлище ты городской. Неужто новостями совсем не интересовался? В бабских кружевах запутался так, что и носа не высовывал. Это ж надо таким тупым быть!», - хотелось мне проорать ему прямо в лицо. Я чувствовала, как внутри закипает злость. И обида за Осипа: ведь такого сына он точно не заслужил. Честный, заботящийся о своих крестьянах, добрый и милый старик.

— Чего встала как столб? Иди отсюда, приживалка без роду без племени. Нахлебников полон дом, и каждый нос воротит от хозяев. Распустились тут без матушки, - орал он так, что голос его начал сипеть.

— Мон шер, мон шер, - из крыла, кутаясь в кружевной халат, выскочила его подруга. Заспанная, со всклокоченными волосами и выпученными глазами, она сейчас выглядела не так, как обычно выглядит за столом.