Крепостная

Верхнеуральск делился на город и слободы: казачью, где размещался тот самый казачий полк и стояла крепость, и татарскую слободу. Домов в этих деревеньках было не больше тридцати в каждой.

Казачью слободу чаще называли форштадтом, и была она как раз на другой стороне нашей Урляды. В месте, где можно было летом переправиться на тот берег, и стоял рынок. Нюра рассказала, что городской летний торжище богаче, удобнее, но зимой киргизы и китайцы почему-то вставали именно на малом рыночке у того самого форштадта.

Этот располагался на небольшой площади, хотя и площадью плохо вычищенный от снега «пятачок» назвать было нельзя: место не больше трехсот квадратных метров, густо утыканное наскоро сколоченными юртами, в которых сваливался скарб. Квартировали «иностранцы» исключительно на территории казацкой слободы, что мне тоже было непонятно.

— А ишшо, говорят, китайцы девок наших обхаживают: подарки дарят, платки шелковые, - активно жестикулируя, Глафира всем сердцем и всей своей горячей речью старалась описать красоту тех самых китайских платков с петухами.

Я не была уверена, что китайские мастера так любят эту птицу, и почему-то мне приходили в голову только драконы. Но спорить или даже вступать в диалог о тряпках я не собиралась.

— А чего это они после обеда торгуют? Всегда ведь рано утром рынок, - поинтересовалась я, чем ввела Глафиру в ступор.

— Хто их знает, безбожников, Надя. У их ведь и глаза до сих пор не во всю ширину открыты. Говорят, они видят, как мы видим, коли в щель смотреть, - донесла до меня полушепотом очередную «истину» моя недалекая подруга.

— Ну да, ну да, Глафира, а рождаются они из яйца! – добавила я, но замолчала, увидев установленные прямо в снегу то ли юрты, то ли вигвамы.

— Да ты чоооо! Вот не знала я-аа! – абсолютно серьезно протянула Глаша.

— Да пошутила я, Глаша, нельзя же верить таким глупостям! – уже не выдержала я.

Тем временем я увидела и товар, разложенный прямо на расстеленных на снегу ярких тряпках. Впервые за время пребывания тут у меня загорелись глаза от этой цыганской разноцветицы.

Были здесь и ковры, и шелковые ткани с искусно нанесенными на них красками. И посуда, покрытая яркой акварелью, и меховые шубы и шапки."

"Глаша, словно муравей, ведомый грибком-кордицепсом, полностью парализующим разум, брела в сторону юрты, возле которой лежали на ковре, висели на деревянных рогатинах и валялись в небольших сундуках немыслимых форм, размеров и цветов бусы и прочий бабский «разрыв сердца».

Я прошла за ней и посмотрела на свою падкую на яркие украшения подругу. Она замерла, а казалось, покачивается чуть заметно в такт резкой, характерной азиатской речи.