Крепостная

Потому что вместо привычного мне «на втором перекрестке налево, а потом на третьем - направо» она принялась описывать: в каком доме кто живет и где мне рассмотреть занавески. Во всем этом словесном мусоре я запомнила только «улицу, не доходя до татарской слободки».

— Эх, Глафира, тебе бы не бусы примерять, а немцев на Москву вести. Никогда бы не дошли. Жаль не доживем, - пробурчала я себе под нос.

Хохот за спиной заставил обернуться. С детства он воспринимался как обидный смех именно надо мной. Не знаю, почему, но оборачивалась на смех я быстрее, чем на плач.

Две девчушки лет пятнадцати – семнадцати в шалях и огромных, тоже не своих, вытертых шубейках, туго подпоясанные ремнями, шептались и закатывались смехом.

Иногда им приходилось останавливаться, согнуться пополам и, разогнувшись, бежать, чтобы нагнать потраченное на хохот время.

«Вообще-то мне сейчас положено так себя вести. Восемнадцатый год, а бурчу себе под нос, как бабка.», - подумалось мне, и я улыбнулась. Но потом пришло в голову, что их шутки мне сейчас точно не понравятся, не покажутся смешными. Каких КВНов и ситуаций я видела в жизни, не увидят еще даже их дети и внуки.

— Чаво пялисси, будто среди зимы яблоки увидала? – заметив, что я оборачиваюсь, пухлая, краснощекая и звонкая девка весело крикнула на меня и вторая залилась очередной порцией продлевающего жизнь, не хуже сметаны, смеха."

"— Любуюсь вами, - чтобы не нарваться на плохой диалог, ответила я. Погода хорошая, смех этот девичий, воробьи в навозе – все, к моему удивлению, сейчас было в радость.

— А коли любуисси, то и плати, мы бесплатнава сами не глядим, так шта… - девка с острым языком присмотрелась ко мне, видимо, силясь понять мой статус.

То, что я крепостная было явно, но вот факт, что я при хозяйке живу и платья ношу приличные, заставлял крестьянок, нет… не завидовать, а вроде как трепетать немного.

Как же глубока была эта крепостная суть в человеке, как привычна, и как обыденно! Где-то давным-давно я читала книгу о рабах. В частности, о женщинах, ставших после отмены рабства служанками. Они работали на белых, любили как своих, хозяйских детей. И даже лишались жизни, защищая их. Сколько потребовалось времени, чтобы поменять в себе это вот тянущееся через поколения рабское смирение?

И в России то же самое будет.

Только когда из души выветрится все? После революции? Злость и страх там начнется, только и всего!

Я снова подумала о том, что к старости, коли доживу, надо будет увезти свою семью подальше отсюда на это время тяжелое. Потом удивилась, что думаю о себе, как раньше – о семейной женщине, о старшей в семье, о единственной, кто защитит моих детей.

Вот что не позволяло полностью погрузиться в радость от наступающей весны.