Любовь не для заучек (СИ)

— Зачем ты ее впустила, мама? — говорю сухим, надтреснутым голосом.

— Что значит, зачем впустила, сынок? Я ее позвала, она и пришла.

— Не надо, пусть уходит, — держусь из последних сил, чтобы не сорваться.

— Но почему, сыночек? Она захотела тебя навестить. Вы поболтайте, пока я заварю чай, мы пирожные по дороге купили, свежие…

— Не надо, — задыхаюсь, все еще цепляясь за простыню, — пусть убирается вместе с пирожными.

— Но, Демьян, я… — слышу дрожащий голос, и одновременно в голове и сердце взрывается:

«Я влюбилась. Только я тебя еще больше ненавижу, чем люблю, запомни».

И я тоже взрываюсь.

— Я сказал, пошла отсюда! — сгребаю с тумбочки первое, что попадается под руку и швыряю в Ангела. — Нахер! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Демьян, ты не в себе! — кричит мать, поднимая с пола зарядку для телефона, а я бросаю в Ангелину мобильником.

— Я же просил. Сказал, чтобы она катилась к черту! Я не хочу ее видеть!

А у самого в груди все узлом завязывается. Внутри не просто кричу, ору в немом отчаянии:

«Не уходи. Постой еще немного. Дай посмотреть на тебя, я так без тебя замучился, Ангел…»

Ангелина уворачивается от телефона и выставляет перед собой руки.

— Все, Демьян, успокойся. Я сейчас уйду. Анна Александровна, вы тоже успокойтесь. Провожать меня не надо, я помню, где дверь.

— Подожди, Ангелина, я с тобой, — всхлипывает мама, прижимая ладони к щекам, — мне надо на воздух. Я не знала, что ты такой, сынок…

Последняя фраза это уже мне. Они обе выходят из комнаты, и через минуту хлопает входная дверь.

Меня еще долго трясет. С силой сжимаю виски и все-таки ору, громко, так же как только что мысленно кричал, вкладывая всю боль и горечь. И похуй, что подумают соседи. Потом, когда выдыхаюсь, забрасываюсь обезболами с успокоительным и отключаюсь.

Просыпаюсь оттого, что хочу пить, есть и ссать. Нет, ссать, пить и есть, именно в таком порядке. А еще хочу в душ.

Уже утро, хоть и раннее. Кажется, сквозь сон я слышал шаги, звук льющейся воды, еще какую-то возню. Возможно, это соседи, хотя раньше их слышно не было. Или я не прислушивался.

Перебираюсь в коляску, еду в туалет, принимаю душ. У меня все в доме переделано под ебучего инвалида. Раньше мать помогала, теперь я сам приловчился. Неудобно, конечно, и медленно, зато не надо ждать, пока кто-то соизволит помочь.

Еду в сторону кухни и замечаю, что дверь в бывшую комнату Ангелины открыта. Это мать открыла? Я точно закрывал, если бы можно было, гвоздями бы забил, чтобы ничего не напоминало.

Подъезжаю ближе, и сердце начинает гулко колотиться изнутри о грудную клетку. В проеме двери виден край расстеленной кровати, а дальше вешалка, на которой развешено платье. Меня ломает от одного его вида, потому что я знаю, чье оно.

Но все равно не могу поверить.