Мадам будет в красном

Физически Анна сейчас была не в состоянии ничего чувствовать, но удовлетворение моральное, яркое, всеобъемлющее охватило ее сейчас всю целиком, без остатка. Ей нравилось быть для него главной, более важной, чем еда и удобная постель. Все закончилось довольно быстро, и она знала, что сейчас ее Алеша будет чувствовать себя виноватым, и это знание ей тоже нравилось, потому что давало дополнительную власть.

– Раздевайся и мой руки. – Она соскользнула на пол, оправила юбку и блузку, вернула на место упавшую с ноги тапочку. – Теперь тебя ждет стейк медиум прожарки. Как ты любишь.

– А ты? – неловко промямлил он, снимая, наконец, куртку и нагибаясь, чтобы стащить ботинки. – Я себя чувствую скотиной, животным.

– А что я? Я тоже буду стейк, – лукаво сощурилась Анна. – И овощи на гриле. И красное вино. А потом, после ужина, мы с тобой пойдем в постель, и там ты сможешь доделать все то, что, с твоей точки зрения, не доделал.

Позже, когда запланированный ею ужин прошел именно так, как ей хотелось, был еще один акт любви, теперь уже долгий, чуть ленивый, невыразимо томный и элегантный, соответствующий нынешнему Аниному темпераменту, а потому доставивший ей удовольствие.

После секса они лежали в постели, обнявшись, под одним одеялом. Анна уютно устроилась на зубовском плече и перебирала его пальцы, ей нравилось играть с его руками, большими, крепкими, надежными. Он лежал, уткнувшись носом ей в коротко стриженную макушку, иногда легонько касаясь ее губами.

– Я так счастлив с тобой, – вдруг сказал он, прервав то самое ненапряженное молчание, которое она так любила между ними. – Я даже не думал никогда, что рядом с женщиной можно чувствовать такое невообразимое счастье. Ань, как же хорошо, что я тебя встретил! Мне немного не по себе от мысли, если бы не этот ненормальный убийца, то я мог бы жить дальше, не зная, что ты ходишь по соседней улице.

– Алешенька, – Анна перевернулась так, чтобы видеть его лицо, – а ты уже знаешь, кто это? Мне тревожно от мысли, что это может быть Ева. Я страшусь ее. Этой мысли. Но это очень тяжело подозревать всех вокруг, понимаешь? Я ловлю себя на том, что с подозрением смотрю на Лену Кондратьеву. Я стала бояться оставаться с ней наедине в кабинете. Иногда мне кажется подозрительной Клавдия Васильевна… И еще очень жалко Ольгу Аполлинарьевну. Она же мне была…"

"Анна замолчала, и, как понял лежавший с закрытыми от переизбытка чувств глазами Зубов, заплакала. Он открыл глаза и убедился, что прав.

– Она тебе как мать? Кстати, а почему она, а не Мария Ивановна, которая вас вырастила? А, Ань?

– Нет, наверное, не как мать, – немного подумав, сказала Анна. – Скорее как любящая тетушка. Мать – это что-то другое. Только я уже не помню, какое именно.