Маньяк Гуревич

Что это значит, спрашивал он себя, и что же получается? Получается, на основании этого циркуляра никто не помешает специалистам легко запихнуть в тюремный медицинский застенок любого человека?

Почему бы и не Гуревича…

Катя, доведённая до истерики бесконечными ночными через неё перелезаниями (он выбирался покурить, бессонница замучила, мысли замучили и – не признавался себе, но понимал же, понимал прекрасно – замучил элементарный страх!), Катя в сердцах сказала: «Перечитай «Палату номер шесть». Помнишь, что там с доктором случилось?»

Ему стали сниться омерзительные сны.

В сущности, это был один и тот же сон с небольшими вариациями: переосвидетельствование в каком-то гулком огромном зале, похожем на крытый стадион. Гуревич, в белом халате, озирается в поисках больного, бенефициара, так сказать, данного действа, и вдруг обнаруживает справа и слева от себя двух санитаров, настоящих гигантов, тех самых атлантов, которых они с папой всегда навещали в его детстве. Тот миг, когда он понимает, что главный персонаж процедуры, ради которого собрались на этом медицинском стадионе специалисты, это он сам, Семён Маркович Гуревич, – пронизывает его кошмаром такой убойной силы, что впору умереть прямо во сне.

«Представьтесь, пожалуйста, – доброжелательно произносит некто туманный. – Расскажите о себе»."

"И он принимается суетливо перечислять свои биографические данные, образование, членов семьи. А ещё старается выглядеть чертовски лояльным – и профессору, и доцентам, и даже своему брату-ординатору второго года. Он жалко и подобострастно улыбается, хотя изо всех сил старается не потерять лица. Но не может же он выплеснуть всю ненависть к этой кодле, он должен защитить семью: Катю и того, кто уже в ней растёт… что с ними будет без него?! И Гуревич улыбается, улыбается…

«Но ведь вы намерены перейти границу? – говорит некто доброжелательным голосом профессора Нестеренко.

 – Вам не нравится жить в своей стране? Тогда полечимся, милый…» А Гуревич, как идиот, да он и есть идиот проклятый, начинает запальчиво и торопливо перечислять три признака шизофрении, хотя понимает же, понимает, что его скрутят сейчас дюжие санитары и уволокут куда-то от Кати, от её большого живота, от её смешного фартучка (такого игривого, с тремя лилиями: две распустились на грудях, третья – там, где сидит некто брыкающийся, уже с характером).

И вот к нему подступают громадные служители безумия; он вырывается из их цепких каменных лап, лягается и рвёт их зубами, и вопит, вопит, вопит…

…Словом, забывшись перед рассветом на часик, Гуревич регулярно просыпался с жутким криком и в холодном поту. Катя выгнала его спать в гостиную на топчан – боялась, что во сне этот псих долбанёт её ногой в живот или покусает, вместо призрачного санитара.