Маньяк Гуревич

Он видел в тёмном окне троллейбуса залитое слезами мамино лицо, и то, что плачет его сильная властная мама, было для психиатра Гуревича сокрушительным ударом…

И потом много лет возвращение своего сына к жизни он считал необъяснимым чудом. Ведь даже мама, повидавшая в своей практике тысячи новорождённых, его оплакивала.

Катя нарекла сына Дмитрием, в честь какого-то своего двоюродного деда Демьяна, якобы могучего мужика, кузнеца-цыгана, и звала его: Дымчик – был тот правда какой-то ангел дымчатый, тихий-тихий, в отличие от буйного здоровяка Мишки.

Гуревич до полугода боялся брать его на руки – веса не чуял, боялся – улетит ребёнок.

* * *А потом сломалась жизнь.

Она сломалась на родителях, ушедших друг за другом так, будто их смерч унёс, какой-нибудь тайфун «Джуди»; будто они улетели, держась друг за друга, чтобы не потеряться там, куда, в конце концов, улетают все…

Если излагать сухо и событийно: мама просто упала в своём кабинете на пациентку, простёртую перед ней в гинекологическом кресле.

И когда на вопли этой женщины сбежался персонал поликлиники, мама была уже абсолютно и окончательно нежива. Кажется, в народе это называют счастливой смертью. Интересно: для кого – счастливой?

А папа…

О, это как раз была иллюстрация навязшего в зубах литературного штампа: «он не пережил её смерти».

Нет, папа пережил мамину смерть; он даже, как говорила их бывшая соседка тётя Надя Курицына: «Произнёс такую красивую речь на похоронах!».

Хотя назвать это папиной речью было некоторой натяжкой: верный себе, папа читал Пушкина. Он просто читал и читал Пушкина своим звучным голосом, заваливая свежую мамину могилу стихами, как цветами. И когда Катя, не отводившая взгляда от лица мужа, с силой сжимала его ладонь, он понимал, что ужасно морщится, не вынося этого «пушкинского юбилея», совершенно не вынося!

Неделя, которую Гуревич провёл с отцом после маминых похорон у них в квартире, впечаталась в его память день за днём и час за часом именно запредельным его раздражением.

Его раздражало всё: то, что нельзя было бриться, и, как обычно, ужасно чесалось лицо; то, что надо сидеть на низком стульчике, принесённом из прихожей. По закону полагается сидеть на полу, отозвался папа. «По какому закону?!» – вскрикивал сын. «По еврейскому», – спокойно отзывался папа.