Маньяк Гуревич

Сам дворик крошечный, с банную шайку, зато с лимонным деревом, которое плодоносило круглогодично и круглосуточно: лимонный рай под тугой парусиной синего неба.

Илюша загнивал в этом раю в глубокой депрессии: он завалил аттестационный экзамен по первому кругу и теперь готовился ко второму. Сидел перед открытым окном, зубрил учебник; на столе лежали старые советские конспекты, новенький русско-ивритский словарь и стояла бутылка коньяка, из которой Илюша доливал себе в стакан, приподнимался, протягивал руку в окно, срывал лимон с дерева, разрезал его надвое и закусывал с перекошенным от кислятины лицом.

Из ресторана, где он мыл посуду за пять шекелей в час, его турнули, не заплатив ни гроша. «Кстати, – обронил Илюша, едва Гуревич переступил порог: «грош» на иврите так и будет: «груш». Нет у меня за душой ни груши, ни яблока. Зато вот, лимоны есть. Присаживайся, странник, и зубы вонзай».

Гуревич явился с познавательным визитом и угодил в самый разгар Илюшиного скандала с мамой. Вернее, скандалила мама, сын вяло огрызался. Не было у него сил даже говорить в полный голос.

Илюшина мама была женщиной с активной позицией.

Гинекологи просто не могут другую позицию занимать: им надо детей на белый свет тягать, иногда и силой.

– Ты просто тррряпка, Илья! – чеканила мама тем же грозным голосом, каким кричала «тужься, тужься!» потным и красным роженицам. – Нельзя сдаваться, нельзя! Сколько они зажилили?"

"– Двести шекелей… – вяло отвечал Илюша. – Брось, мама. Ты не знаешь этих жлобов…

Мама вышла из комнаты, хлопнув дверью, а Гуревич с Илюшей продолжали пить коньяк, зажевывая его лимоном. Кривясь от кислоты, Илья рассказывал ужасы про местные порядки, одновременно советуя, как обойти их некоторыми трюками.

Кстати, «трюк», вставил он, так и будет на иврите – «трик».

«Язык начинает проясняться», – подумал Гуревич.

Но пребывал он в омертвелой прострации – эмоция на первых этапах переселения душ известная. Душа его который уже день болталась вне тела, застряв на уровне нимба над головами святых; она не принимала огорчений и тягот и не хотела резких движений. Душа готова была принять только этот дворик в тени сквозного облака и лимонное дерево с темно-зелеными блестящими листиками.

Минут через сорок посреди их растерянного застолья распахнулась дверь, в комнату влетела разгорячённая мама, прошагала к столу и швырнула на него две мятые бумажки по сто шекелей. Мальчики разом смолкли и уставились на эти безумные деньги.

– Мама… как?! – шепнул сын.

– А вот так! – рявкнула мама. – Я вошла и сказала главному там, пузатому, что сейчас разрежу его сверху донизу, если не отдаст мне ту хандрит шекель. И показала – чем разрежу.