Маньяк Гуревич

«Вот так и надо, – сказал он себе. – Так мы и сделаем».

И просто пошёл в соседнюю районную поликлинику. Помнил, что заведующий там – симпатичный пожилой дядька в чёрной кипе. Где-то они однажды пересекались на какой-то медицинской тусовке.

– Доктор Кляйн, – сказал он с порога. – Я потерял работу. Мне не на что жить.

Доктор Кляйн поднял глаза на Гуревича, нависшего над столом, словно он пришёл кого-то грабить; увидел пятидневную щетину, свитер, болтающийся на плечах…

– Милый, – сказал с сожалением, – ну нет у меня, нет у меня ставки психиатра!

И тогда Гуревич опустился на стул и выдохнул свой замысел:

– Можно я буду сидеть на приёме у кого-то из докторов и просто смотреть, как он принимает?

Доктор Кляйн поднял брови.

Идея была безумной, противозаконной и абсолютно нереальной: посторонний человек не имеет права торчать в кабинете врача во время приёма больных. Это знали оба, и доктор Кляйн, и доктор Гуревич.

– Я буду сидеть за шкафом, немой как пень! – торопливо выдохнул он. – Не вмешиваясь, не чихая, не икая и не дыша.

Кляйн с сомнением оглядел Гуревича, сдвинул кипу на ухо и почесал затылок. Вздохнул и снял телефонную трубку.

"

"– Цилечка, – сказал он, – у меня тут сидит один хороший мальчик. А если его ещё побрить, то я готов выдать за него свою Кармелу. Что? Как? Нет, Кармела, оказывается, пролетает. Он, оказывается, женат, и успел родить двоих детишек, и они разевают рты и хотят кушать. Он дипломированный психиатр, но внутреннюю медицину здесь у нас не учил. Хочет пополнить знания на предмет – в какое место ставят клизму. Слушай: можно он посидит у тебя на приёме день-другой, туда-сюда?

– Я буду молчать! – нервно вставил Гуревич.

– Он будет молчать, – сказал доктор Кляйн.

 – Во всяком случае, обещает.

Он ещё немного пошутил, процитировал кого-то из пророков на тему милосердия к умирающим от голода и жажды, поинтересовался, достроила ли Цилечка «ту халупу в Чехии». Наконец, положил трубку и сказал, кивнув на телефонный аппарат и многозначительно понизив голос:

– Она тоже из русских.

На приёме у доктора Цили Гуревич просидел «туда-сюда» полгода. За это время он не произнёс ни единого слова, что для Гуревича было делом неслыханным, подвигом – по сути; он не вздохнул, не икнул, не чихнул.

Он почти не дышал, но исписывал целые тетрадки.

Он ведь и правда не учил и не сдавал в Израиле общие болезни, местного протокола лечения их не знал. Так что просто писал:

«При боли в колене – даём вольтарен, при боли в спине – аноксин, при ангине детям – моксипен со вкусом апельсина, при соплях – отривин, при повышенном давлении – конвертин, при астме – вентолин в ингаляторе, при инфекции мочевых путей – офлодекс…»

Всё это не потому, что так было положено, а потому, что доктор Циля лечила так своих больных.