Мой генерал

Пожалуй, Юля с Сережей могли разговаривать о чем угодно – совсем не обязательно об убийстве!

Паша с Валентиной Васильной на роли убийц и шантажистов подходили гораздо больше. Они были даже… похожи на убийц, какими их показывают в кино. Особенно Паша с его бритой башкой и отсутствующим взглядом ящерицы. Интересно, на чем он приехал и откуда? Как бы узнать?

Марина бежала по дорожке и быстро соображала."

"Может, подкупить сторожа на стоянке? Или заключить с ним пари, как в пьесе Джона Б. Пристли или рассказе Артура Конан Дойла?

Вы заключаете пари с хозяином бакалейной лавки, что куропатка, поданная к обеду, была подстрелена во Франции, а он вытаскивает гроссбух и убедительно доказывает, что куропатка-то была коренной англичанкой! Вы платите ему три шиллинга – или полсоверена, в зависимости от отношения автора к бакалейщику! – и получаете возможность ознакомиться с записями, которые, конечно, не имеют отношения к родословной несчастной куропатки, зато прямо указывают на преступника.

Тут Марину внезапно осенило. Она даже приостановилась. Ну, конечно! Гроссбух! Как же она раньше не догадалась! Федор Тучков Четвертый будет просто поражен, когда она с небрежным видом расскажет ему, как именно все было! Ну, даже если не все, то главное она уж точно узнает!

Нет, не может быть, чтобы Вероника была их сообщницей.

Скорее жертвой, как и тот несчастный, которого они утопили в пруду и привязали его бессильные руки к склизкой свае, чтобы он не смог всплыть.

Марина вынуждена была приостановиться и несколько раз с силой вздохнуть. Мысль о трупе взволновала ее гораздо сильнее, чем ей хотелось. Федор Тучков ничего не должен об этом знать. Для него она – спокойная, хладнокровная и уверенная в себе, чтобы он даже думать не смел, что может запросто смущать ее поцелуями и обращаться с ней, будто она такая, как все – как Оленька, к примеру!

Хладнокровная! Не смешите меня! Разве настоящая женщина позволила бы так обращаться с собой, как Федор «обращался» с ней в бассейне! Разве она, эта настоящая, позволила бы ему потом называть себя на «ты», и совать руку в волосы, и держать сзади за шею! У Марины вдруг похолодела спина – то его движение было волнующим и очень интимным, как будто он имел на нее некое неоспоримое право или что-то о ней знал такое, чего никто, кроме него, не мог знать.

Это было интимнее, чем поцелуй. По крайней мере Марине так показалось. Может, от неопытности?

Разве настоящая женщина тридцати пяти лет может ни с того ни с сего признаться мужчине в том, что у нее «никогда и никого»?! Господи, что будет с ней, Мариной, если мама узнает? Она узнает и умрет от горя, и бабушка умрет от горя, и в их преждевременной кончине будет виновата только она сама.

Ужас какой-то.