Мой генерал

Я даже представить себе не мог, что тебя взволнуют какие-то там… трупы».

Ее должны волновать только красота научных формулировок и логическая стройность Эдиковых мыслей. Впрочем, мысли могли принадлежать не только Эдику, но еще Альберту или Эрнесту. Соответственно Эйнштейну и Резерфорду. Резерфорду в меньшей степени, ибо он все-таки более ремесленник, чем ученый.

Она вернется в Москву и взашей вытолкает Эдика из своей жизни. Господи, почему никогда раньше она не догадывалась, что он просто скучен, невыносимо скучен, как телефонный справочник, зачитываемый вслух, как статьи критика Писарева, как школьная форма восьмидесятых годов!

Геннадий Иванович понуро выбрался из-за стола и поклонился.

– Я с вашего разрешения… Настроение хуже некуда, сами понимаете. Наш теннисный урок, Федор Федорович?

– Как угодно, – ответил Тучков Четвертый, позабыв сделать сладкое лицо, и Геннадий Иванович несколько осекся. Мать и дочь переглянулись с тревогой – очевидно, боялись пропустить урок и в то же время усердно делали вид, что «происшествие подействовало на них самым ужасным образом» и нежная Оленька никак не может играть, потому что «едва-едва держит себя в руках».

– Быть может, завтра?

– Быть может, – согласился Тучков Четвертый.

– Тогда договоримся утречком, а сейчас…

Марина тоже выбралась из-за стола и торопливо пожелала всем присутствующим приятного аппетита. В конце концов, в номере у нее кофе и сухая колбаса. Она вполне может устроить себе небольшое пиршество – просто чтобы отвлечься от грустных мыслей.

Она устроит пиршество, а потом подумает над своим «детективом», в котором все было как будто немного ненастоящее. Даже смерть теперь, когда позабылись страх и тошнота и то, как водоросли ползали по белому с зеленью мертвому лицу, казалась нереальной, как будто увиденной в кино.

Запиликал чей-то мобильный телефон, и сын Павлик перестал методически пережевывать пищу и глубокомысленно посмотрел себе на живот, где был пристегнут чехол с телефоном.

Его живот не звонил.

– Алло, – сказала Вероника томным голосом, и все уставились на нее. – Да, привет, дуся! Дусечка, я обедаю! Да-а, да-а, все там же! Ну смертная просто, ну, дусечка! Ну я тут просто концы отдаю. Ужасно.

– Вот наглая девка, – громко прошептала Элеонора Яковлевна. – Оленька, а ты кушай!

– У нас тут все не слава богу – то один в пруду утонул, теперь второй с лошади грохнулся! Дусечка, я приеду и расскажу тебе! Как ты там, мальчик мой?

При упоминании о «мальчике» у Элеоноры Яковлевны вмиг выросли уши – длинные-предлинные, чрезвычайно любопытные. Оленька вынырнула из своего платка. Геннадий Иванович побрел к выходу. Федор Тучков продолжал жевать. Юля с Сережей перестали шептаться.