(не)Чужая жена

Мы мило беседуем с начальником смены, шутки-анекдоты. Неформальный разговор. Потом слышим ор. Кто-то из задержанных «бузит». Интересно посмотреть.

Мне так очень интересно!

А еще через пару минут я вижу ее. И слышу то, что приводит в шок.

Клим мне об этом не сказал.

В ее глазах такой ужас…

Твою же мать… девочка… что ты натворила?

Что, блядь, я натворил?

***

Интуиция не подводит. Мне реально приходится трахаться, но совсем не так, как хотелось бы.

Смотрю на эту несчастную, с подбитым глазом, грязную, дрожащую…

Хотелось бы.

И хочется.

Даже такую, млять, хочется…

Просто до боли в яйцах.

Потому что это мой суп харчо с перцем!

Это мой личный сорт самого лучшего, самого забористого «плана».

Чёрт, траву не курил, кажется, сто лет, почему вспоминаю?

Пытаюсь осознать то, что говорят про мою девочку – сколько времени прошло, а я все еще мысленно так ее называю, хотя она не моя, никогда моей не была и…

Я был уверен, что не будет.

Нет, Корсаков. Это чужая головная боль. Пора тебе к этому привыкнуть!

Хрен там.

С недавнего времени снова – моя.

И еще раз хрен. Всегда моя.

Не знаю, блядь, почему.

Ненавижу ее. Так, что жилы тянет…

За то, что сделала со мной. За то, что всегда со мной делала! И делает до сих пор.

Ненавижу, потому что из-за нее я слабак. Мякиш хлебный. Тряпка.

А я не люблю быть тряпкой.

Понимаю, что ее ведет, сознание теряет. Мне дотрагиваться до нее – все равно, что голыми руками из костра головешки таскать. Или железные прутья, раскаленные добела, хватать.

Но деваться некуда.

Беру. Несу. Помогаю.

Альтруист хренов.

Добрый самаритянин.

Дверь закрываю, а сам думаю – тебе важно, чтобы она была жива. Остальное тебя волновать не должно.

Но…

Мать твою, неужели ее правда…

Ее… силой? Еще и толпой?

Меня накрывает.

Сука! Сука!

Выть хочется!

Какая тварь посмела пальцем тронуть?

Где, блядь, был Клим и его команда?

Всех урою. Уволю. «Волчьи билеты» в зубы получат!

Так, спокойно, Корсаков. Спокойно.

Твой конек – хладнокровие!

Нельзя напугать ее еще сильнее, поэтому ты должен вести себя так, словно ничего не произошло.

Это правильно.

Что надо сделать?

Надо срочно показать ее врачу. Нужно ехать в клинику.

Звоню Товию, поднимаю всех на ноги. Не спать! Работать! Бабки плачу!

И снова хочется выть…

Что она так долго? Какого?

Вламываюсь – дверь не закрыта."

"Она стоит у раковины. Лицо умыла. Синяки стали ярче.

И глаза как блюдца.

Красивые глаза. Нереальные.

Они у нее не голубые и не зеленые. Они цвет меняют. Это я давно заметил, еще когда она совсем девчонкой у отца своего работала. Когда она злится или волнуется – они темнеют и становятся как небо в грозу, солнцем высвеченное. А когда смеется и радуется – светлеют и становятся как морская волна.

Ты хренов поэт, Корсаков.

А вот Ромео из тебя так себе. Староват. Хорошо хоть лысины нет.