Обед у людоеда

Апрель в этом году холодный, зима все никак не сдает своих позиций, но в Москве снег давно сошел. Здесь же кое-где виднелись небольшие бело-серые кучи и стояла странная, какая-то нереальная тишина, особенно пронзительная после шума электрички.

Я сошла в Ломакине одна, ни единого человека не было на платформе, и, когда состав, лязгнув железными дверьми, умчался, мне стало жутко. Где же тут Октябрьская улица? В лесу проспектов нет. Куда идти? Честно говоря, отправляясь в путь, я предполагала, что на вокзальной площади в Ломакине найдется какой-нибудь ларек, круглосуточно торгующий пивом, жвачками и водкой. Надеялась, что продавец покажет дорогу… Но здесь, похоже, не ступала нога прогресса, не было даже билетной кассы…

Вдруг в самом конце платформы мелькнул красный огонек.

Обрадовавшись донельзя, я заорала:

– Подождите, пожалуйста!

Раздались шаги, и из темноты вынырнули две бабы и один на удивление вполне трезвый мужик.

– Чего голосишь, как потерпевшая? – спросил он.

– Где Ломакино? Подскажите, пожалуйста.

– Тебе поселок или деревню? – поинтересовалась одна из женщин, сплевывая шелуху от семечек.

Я растерялась:"

"– А что, их два?

– Известное дело, два, вечно все путают, – пояснила другая баба, шмыгая носом.

– Ну надо же! Октябрьская улица, дом восемнадцать, Ольга Кац. Не знаете такую?

– Это в деревне, – отрезал мужик, – в поселке такой улицы нет, у них Ленина, Красной Армии и Первомайская, а Октябрьская и Коммунистическая в деревне.

– Ступай налево по тропке, – объяснила баба с семечками, – никуда не сворачивай. Дойдешь до кладбища – и по центральной аллее, мимо памятника павшим бойцам, а там и Октябрьская начинается. Только нету у них никаких Кацев.

– В доме восемнадцать кто живет?

Тетка пожала плечами:

– Это дача, а уж чья, не знаю, ее не так давно купили.

– Другой дороги нет?

– Нет, – хором ответили бабы и пошли вдоль платформы в противоположную от меня сторону.

Я спустилась по железной лестнице вниз, свернула влево и двинулась в путь. Фонарей тут не было. Узенькая вытоптанная дорожка вилась между деревьями. Сначала я довольно весело шагала, напевая для бодрости во весь голос бессмертную арию «Сердце красавицы склонно к измене», но, когда прямо передо мной возникла ржавая, кое-где покосившаяся ограда, за которой виднелись кресты и надгробия, моя решимость куда-то улетучилась. А вы любите ночью в одиночестве бродить по погосту? Наверное, странно, но я не в восторге от подобного времяпрепровождения.

Узенькая калитка покачивалась на ветру с рвущим душу скрипом, огромная луна висела над кладбищем, где-то вдалеке что-то ухало и вздыхало. Весь пейзаж напоминал второй акт балета «Жизель».