Пиранья

Лена давно уже не чувствовала себя так легко и непринужденно, общаясь с едва знакомым мужчиной и гуляя с ним по бульвару так, будто они знакомы сто лет. Самое удивительное заключалось в том, что они не молчали ни секунды – у них нашлось много тем для разговоров, и в каждой из этих тем оба чувствовали себя свободно.

– Вы далеко живете, Елена Денисовна? – спросил Горский, когда они дошли до парковки, где оставили его машину.

– Отсюда всего две остановки на трамвае.

– Зачем же на трамвае? Я вас провожу.

– Но вам ведь в другую сторону, – запротестовала Лена, вспомнившая, как в самом начале вечера он сказал, что живет у Дворца водных видов спорта, а тот находился совершенно в противоположном конце города."

"– И что? Я же не могу отпустить вас одну добираться поздним вечером, правда?

– Это не очень вяжется с вашей теорией о пончиках, – улыбнулась Лена, усаживаясь в салон машины.

– А я и не делаю ничего из чувства долга, – захлопывая дверку, сказал Горский. – Мне хочется вас проводить, почему я должен отказывать себе в этом желании, тем более что и вы вроде как не настроены на категорический отказ.

– Верно. Не очень люблю возвращаться одна, – призналась Крошина со вздохом.

– Тогда говорите адрес, и поедем.

Воронкова сдержала любопытство и не стала задавать возникшей на пороге в половине первого ночи Лене никаких вопросов.

Крошина, с трудом сдерживая улыбку, юркнула в ванную, а потом так же споро пробралась в постель, делая вид, что собирается сразу уснуть и не обращает внимания на то, что над диваном горит бра, а Юлька, кутаясь в одеяло, притворяется, что поглощена сценарием.

Укутавшись с головой, Лена прокручивала в голове весь сегодняшний вечер и чувствовала, как внутри разливается тепло. Такое она испытывала только с Никитой, особенно в первые месяцы их романа, когда Лена была так счастлива, что боялась сказать лишнее слово, чтобы не спугнуть это чувство. Потом оказалось, что ей уже никогда больше не придется испытать подобное, потому что Никита ее бросил – однажды, потом еще… а никто другой не сможет дать ей такие эмоции, только Кольцов. И вот совершенно неожиданно появился этот высокий человек с хмурым взглядом и лохматыми бровями, и вот уже ее сердце бьется как-то совсем иначе, чем с утра.

«О чем я думаю вообще? Этот человек может упрятать Андрея за решетку – Андрея, моего лучшего друга, а я… Я лежу тут и перебираю каждую минуту нашего свидания…»

Мысли ее перекинулись на объединенные утром по приказу Шмелева дела.

Лицо Егорова, когда после обеда он принес ей папку, выражало нечто такое, о чего Лене стало не по себе.

Шлепнув папку на стол перед ней, Егоров скривился:

– Сказать не могла?

– Что сказать?

– Что хочешь забрать дело. Я бы не сильно возражал, кстати.