По ту сторону от тебя (СИ)

Ведь столько лет получалось!

Десятилетие бесчувственного вакуума, чтобы… что? Закатить истерику смертельно больному человеку? Добить? Разорвать то, что было ещё не разорвано?

Я ненавидела себя за охватившие меня эмоции. Зачем они сейчас, когда трезвая голова нужна как никогда?!

— Кира, ты — эгоистка, — в конце концов припечатал меня внутренний голос, когда мы дошли до нужной палаты, и мать чуть посторонилась, пропуская меня во внутрь. На какое-то мгновение наши глаза встретились вновь. Казалось, что я едва ли не физически ощущаю боль и страх, которые плескались в глубине карих глаз.

Тряхнула головой, заставляя совесть заткнуться хотя бы на время.

***

Палата была одноместной и явно платной. Судя по количеству личных вещей, госпожа Бауэр находилась здесь достаточно давно. На тумбочке у окна расположилась всякая мелочёвка: кружка, расчёска, книга, рамка с фотографией, на которой счастливо позировали трое — ещё молодая и здоровая мама, непривычно улыбчивый академик в своих извечных очках и совсем юный Новгородцев.

— Глеб искренне верит в то, что я могу подойти в качестве донора, — посетовала я неожиданно для нас обеих.

За моей спиной раздался тяжкий вздох:

— Он всё-таки тебя нашёл. Я просила его этого не делать.

Обернулась и уставилась на бледное лицо матери, пытаясь понять, насколько ей были известны планы своего… сына. Прочитать что-либо за безжизненной маской усталости было практически невозможно. Разве что… уголок рта, нервно дёрнувшийся вниз, словно от боли, намекал на искренность.

— Но почему? Почему ты не хочешь воспользоваться этим шансом? Чем я не устраиваю тебя в качестве донора?

На этот раз я куда лучше контролировала себя, но вопросы всё равно звучали слегка истерично.

Мама ещё раз улыбнулась… мягко и печально.

— Кир, а как ты сама думаешь?"

"— Ужасная привычка — отвечать вопросом на вопрос, — повторила я наставления, которые мне так усиленно вдалбливали в детстве. — Тебе настолько… неприятно видеть меня?

Голос дрогнул, выставляя все мои переживания напоказ.

Родительница обхватила себя руками, пытаясь то ли согреться, то ли отгородиться.

Между нами повисла звенящая тишина, как если бы мы разом оглохли от напряжения.

А потом… потом она призналась.

— У меня нет никаких прав просить тебя о чём-либо.

Она старалась говорить ровно, но всё равно было слышно, что каждое последующее признание стоит ей огромных усилий.

— Донорство — само по себе вещь малоприятная, а если учитывать всю нашу с тобой историю… то разве я могу просить тебя об этом спустя столько лет?

Желудок скрутило болезненной судорогой.

— То есть ты готова умереть, но не поступиться своей гордостью?

Удивительно, но мама даже нашла в себе силы изобразить улыбку.