Подонок

Обтянули обе ягодицы и из-под резинок видны налитые полушария и прикрытая трикотажем промежность. У него встал. Мгновенно. Дыбом. Так что в паху прострелило. Обернулась с мешком в руках. Нахмурилась. Быстро одернула платье.

— Сказала же не надо!

— Сюда давай!

Выхватил у нее пакет и заодно ширинку прикрыл. Понес наверх. Бросил рядом с мангалом и быстрым шагом в дом, в туалет. Лбом к стене прислонился, член с штанов достал и закусив губу, прокручивая перед глазами ее попку и длинные ноги, быстро дергал рукой пока не излился в унитаз. Иначе не смог бы выйти. После взгляда на нее у него не падал. Стоял намертво. Только единственный выход — передернуть, как малолетка, и немного успокоиться.

Потом огонь разжигал пока она мясо нарезала. Бегает в этом платье своем проклятом, ноги мелькают, то к груди прилипнет, обрисует лифчик, то ветер челку швыряет ей в лицо. Она пальцы облизывает, а Демон то на нее смотрит, то угли вертит и ему кажется, что он сам на этих углях поджаривается.

Подбежала, улыбается. Что-то в тарелке притащила. А ему хочется, чтоб не подходила. Никогда. Даже на метр.

— Хочешь попробовать? Я сама баклажаны в духовке запекала. Кусооочек.

У нее была удивительная способность забывать все плохое. Как будто грязь отталкивается от ее кожи, волос, от ее розовых губ и исчезает. Не пристает к ней. Сколько бы мерзости ей не на говорил все оставалось только с ним, а ее не касалось.

— У меня руки грязные. — буркнул в ответ и потыкал железной палкой в очаг.

— Открой рот.

Бляяяядь! Его током прошибает от ее слов. От каждого долбаного слова.

— Нууу. Вкусно. Попробуй! Скажи ааааа. Давай. Да. Вот так.

Послушно открыл и она ему на язык положила кусочек баклажана своим пальчиком. Своим маленьким белым пальчиком с остреньким ноготком. Гребаные баклажаны. Он их с детства ненавидел. Запах не переносил. Но стоял и жевал, как идиот. И с ее рук съел бы всю миску. Или сколько она их там напарила.

— Вкусно? — и в глаза заглядывает. — Скажи, ведь вкусно?

— Съедобно!

— Нравится?

— Нравится."

"Да, она ему нравится. Зверски нравится, до дрожи во всем теле, до боли в груди, до едких ожогов в животе. И ему хочется за это выдрать себе глаза, отрезать пальцы. Пальцы, которыми хотел бы тронуть хотя бы ее волосы. Вот эту пушистую прядь у виска. Убрать за ухо. Он так и сделал. Убрал.

А потом руку на очаг положил и обжег ладонь.

— Твооооою мать!

— Что? Обжегся? Где? Покажи!

Хватает его за руку, а он сопротивляется, отпихивает ее от себя. Чтоб не прикасалась. Но она дура. Просто дура, потому что не видит не замечает. Руку схватила дует, потом за льдом побежала. Прикладывает и спрашивает все время:

— Больно? Я в аптеку схожу за спасателем. Потерпишь?

— Куда сходишь?

— В аптеку. Тут недалеко. Всего минут двадцать идти.