У ночи тысяча глаз

Я ведь всего лишь человек, я не из камня. «Через три недели, — сказал я. — Между четырнадцатым и пятнадцатым июня. Ровно в полночь». Он задал еще один вопрос: «Каким образом?» — «Вы встретите свою смерть в пасти льва». И вдруг в комнате, где только что звучали наши голоса, стало жутко тихо. Казалось, на нее опустился какой-то покров и все умертвил.

Молчание тянулось и тянулось, пока я не подумала, что оно так никогда и не кончится. Затем голосок, такой слабый, такой тонюсенький, что я даже не поняла, откуда он донесся, однако же не от него, поскольку я не видела, чтобы губы его двигались, прохныкал: «Нет».

И подождал. Затем снова: «Нет». И подождал. Затем в третий раз: «Нет». И снова воцарилась тишина.

Я уже сидела. Он, должно быть, довел меня до стула. Его руки задержались у меня на плечах, выискивая пути, как бы помочь мне. Неуклюжие, мозолистые руки, никакого пути они отыскать не могли. И наконец опустились.

— Вам не следовало приходить, не следовало спрашивать.

Я смотрела на него, не видя, и слушала, не слыша. Все окружающее, как в дурном сне, стало нечетким, искаженным, ирреальным. Пришла мысль: «А что это я здесь делаю? Почему сижу, чего жду?»

Встала на ноги, цепляясь за спинку стула, повернулась, как слепая, в одну сторону, потом в другую, в поисках выхода, который, я знала, должен быть где-то рядом.

— Он ждет меня внизу, — промямлила я. — Пожалуй, мне лучше вернуться к нему. Ему там одиноко.

— Мы все одиноки, — мягко заметил он. — Все до одного.

Томпкинс довел меня до двери, его руки ненавязчиво снова придерживали меня за плечи. По сути, я даже не чувствовала, чтобы они их касались: он, наверное, просто держал их так наготове на случай, если я пошатнусь или споткнусь.

Затем открыл дверь, я прошла в проем, и его рука так и застыла в воздухе на уровне моих плеч.

Мне показалось, что на лестнице темно, но я не могла сказать, моя ли это внутренняя темнота выплескивается наружу или же в меня входит внешняя темнота. Я пробиралась сквозь нее медленно, держась обеими руками за стену, будто пловец, плывущий в наклонном море.

— Вам там видно, как спускаться? — услышала я голос издалека.

— Нет, — мягко ответила я. — Но я все равно не знаю, каков мой путь, так что это не имеет значения.

Вскоре, когда я еще отдалилась от него, он заговорил снова:

— Не борись, бедное сердце.

Изменить ничего нельзя.

Его голос оставался за спиной, но там было темно. Темно впереди, темно сзади, темно со всех сторон.

Немного погодя один из нас зашевелился — в машине. Не помню, кто именно.

Но заговорила я. Отупело огляделась, словно до того мучительно долго пробиралась сквозь туман, и спросила:

— Мы давно здесь сидим?

— Не знаю, Джин, — выдохнул отец.

Я подняла голову, глянула вверх и поморщилась.

— Все еще ночь, — констатировала я.