Последняя из рода. Скованные судьбой.

За время, пока валялся в беспамятстве, он растерял все силы.

— Рубашка, — велел Мамору. — Плащ.

Такахиро посмотрел на него с огромным сомнением во взгляде, но спорить не стал. Все время, пока самурай помогал ему с одеждой, Мамору внимательно прислушивался к своим ощущениям. И каждый раз у него замирало сердце, стоило подумать о том, что скрыли повязки под лопаткой...

Но это — после.

Наедине с собой. Быть может, с Талилой, но никак не с самураем, который привык смотреть на своего господина, как на божество.

— Помоги встать.

Такахиро подал руку, и Мамору вцепился в нее неожиданно сильной хваткой.

Тело помнило лучше затуманенного болью разума. К нему все вернется: и прежняя мощь, и ловкость, и подвижность.

Его шатало и вело, но, опираясь на Такахиро, он смог устоять на ногах. И смог даже сделать небольшой шаг. И еще один. И еще. Пока не оказался за пологом шатра.

Судорожно втянув носом воздух, Мамору сжал зубы так, что на скулах проступили резкие линии, а щеки запали. Его дыхание вырывалось изо рта облачками пара, смешиваясь с холодным воздухом.

Землю вокруг него покрывал высокий слой пушистого снега.

Снегопад продолжался уже давно, возможно, не прекращаясь несколько дней подряд.

А тем временем заканчивался второй месяц весны. Земля должна была пробуждаться к жизни, воздух — быть напоенным ароматом первых цветов. Даже в самых высоких горах снег в это время года давно бы начал таять. Но теперь, перед его глазами, лежал белый, безжизненный покров, будто природа решила замереть в ожидании.

Мамору поднял голову и посмотрел на небо, где тяжелые, серые облака, казалось, были готовы снова разразиться снегом.

— Боги разгневались на нас, — пробормотал Такахиро, правильно считав реакцию своего господина.

Тот хищно усмехнулся, и на запавшем, худом лице усмешка превратилась в жуткую гримасу. Он снова втянул носом воздух, как охотничий пес, принюхиваясь к чему-то.

***

Боги давно от него отвернулись.

***

Лагерь казался опустевшим: вокруг себя по большей части Мамору видел раненых и тех, кто находился под присмотром нескольких лекарей. Еще часть солдат, рассредоточившись, охраняла лагерь, и в нем самом он насчитал не больше нескольких дюжин самураев. Которые, конечно же, столпились вокруг, стоило Мамору покинуть шатер и показаться им на глаза.

На него смотрели с восхищением и опаской, каждое его движение провожали долгими взглядами."

"Все ждали его слов и решений. И объяснений. Он говорил с людьми и чувствовал, что их настроения переменились. В день, когда в лагерь вернулась Талила, боевой дух его воинов был на подъеме. Теперь же он кожей ощущал их... растерянность.

Прежде Мамору никогда бы не поверил, что однажды будет описывать этим словом воинов, с которыми годами сражался бок о бок.