Последняя из рода. Скованные судьбой.

Она уже всерьез задумалась, а не начала ли сходить с ума, но потом все же рассмеялась. Громко и искренне.

— Хорошо, — сказала она, когда приступ веселья иссяк. — Я постараюсь вернуться.

— Благодарю, госпожа, — полководец Осака церемонно склонил голову.

Он также окинул взглядом черную землю вокруг нее.

— Вижу, что вы преуспели, — произнес уже серьезно, без намека на улыбку.

— Да... — отозвалась она тихо.

— Я давно догадывался, что в вас таится великая сила, госпожа. Но, признаюсь, не представлял, насколько она способна изменять все вокруг.

Подобное признание вышибло из Талилы дух. Она судорожно втянула носом воздух, почувствовав, как внутри все взметалось. Сердце забилось часто-часто, по рукам расползся жар и забегали мурашки, и она не сразу нашлась с ответом. Пришлось переждать, пока разожмутся тугие тиски, что стянули горло, мешая говорить.

— Я считала ее проклятьем, — все же выдохнула она.

Полководец Осака кивнул.

— Мы все ошиблись в этом, — сказал он и, слегка поклонившись, ушел, оставив Талилу в смятении.

Когда его шаги стихли, она зажмурилась и вытянула вдоль тела руки с кулаками. Сосредоточившись, она свела на переносице брови и крепко стиснула зубы, пытаясь почувствовать, как чуть пониже груди, ровно по центру, зарождается ее сила, ее огонь. И когда она ощутила жар, ощутила горячую-горячую точку, постаралась направить ее в руки, к запястьям, которые по-прежнему обвивали шрамы от старых кандалов.

И скоро на них появятся новые...

Талила попыталась вспомнить, что чувствовала в тот момент, когда расплавила свои оковы. Ее магия не имела тогда выхода, и вся сила была направлена в одну точку, и она была так велика, что справилась с тем, что прежде казалось Талиле невозможным.

Ей предстоит повторить это.

Наутро вернулись дозорные.

— Войско Императора сосредоточено на подходах к столице. Они воздвигли укрепления и выставили заграждения. И готовы к долгой осаде.

— Этого не потребуется, — усмехнулась Талила, выслушав донесение.

После того единственного письма она больше не получала никаких вестей и не знала, радоваться ли ей или опасаться. Если бы его пытали и потом присылали ей доказательства, для нее все было во сто крат тяжелее. Но не меньше ее угнетала и эта тишина, неведение. Словно Мамору просто перестал существовать, словно его никогда и не было.

Она старалась гнать прочь мысли, но они были с ней ежедневно, ежечасно.

— Я уйду тихо, — сказала она полководцу Осаке на следующую ночь, когда до столицы оставалось совсем немного. — Ты должен будешь все объяснить.

Сказала и опустила глаза, потому что то, о чем она просила самурая, было малодушием. И она стыдилась, но иначе не могла. Боялась, что ее не отпустят, если она расскажет о своем истинном намерении. О том, которое она скрывала от всех.