Рябиновый мед. Августина

Дальше — батальоны: первый, второй и т. д. Оглянешься — и не видишь конца густым, широким массам солдат. Идем 45 минут, затем 5 или 10 отдых. Солдаты сидят или лежат на тех местах, где остановились. Мы спешиваемся, разминаем ноги. Слышится команда «Подъем!». Все строятся и идут дальше. Во время движения, когда чувствуется, что солдаты начинают уставать, командир полка дает знак — играть музыке. Сразу начинается громко наш походный марш. Громкие звуки музыки покрывают все другие, они захватывают, вливают бодрость в уставшее тело. В душевном подъеме возникает готовность все преодолеть.

Только здесь, на фронте, я ощутил по-настоящему, какое значение имеет в армии музыка.

— Что же он ничего о себе не пишет? — огорченно спросила Соня.

— Ты знаешь, Софи, мне кажется, Володя пишет только хорошее, чтобы не огорчать родителей. Он их всячески подбадривает, знает, что им тяжело. Другое дело — Артем. Тот работает в госпитале, он волей-неволей касается ужасного. Вот недавно обмолвился — «участились случаи самострелов среди солдат».

— Самострелов?

— Это когда солдат отстреливает сам себе пальцы на руке, чтобы не воевать.

— Кошмар!

— Мы можем только догадываться, что им приходится испытывать там…

— Мари… знаешь, я хочу тебе признаться в одной вещи. — Софи оглянулась на дверь, Маша придвинулась ближе к подруге. — Я долго думала о том, что сейчас война и все они… солдаты, офицеры… Все они испытывают лишения, а мы сидим здесь…

— Я понимаю, о чем ты, — подхватила Маша. — Но что мы можем? Ведь не можем мы с тобой отправиться воевать?

Соня вздохнула:

— Конечно, воевать нас не возьмут. Но я читала в газетке, в Петербурге открыли курсы сестер милосердия.

Я бы смогла! Если бы только отец…

— Соня, об этом не может быть и речи. Данила Фролыч ни за что тебя не отпустит, ты сама это знаешь.

— И все же есть случаи, когда женщины воюют наравне с мужчинами!

— Софи, даже не думай об этом!

Соня покраснела от досады. Подруга права. Тысячу раз права. Отец суров и не потерпит никакого своеволия. Он откупил от мобилизации старшего сына, и теперь то же предстояло со средним. Вчера, не стесняясь начальника воинской команды, отец на площади возле своего трактира ругал воинских начальников, великого князя и германского кайзера заодно:

— Они пирог не поделят, а я — свое отдай? Благо бы воевать умели, губошлепы! Развели тягомотину! Тянут резину!

Вечером к Кругловым заявился новый исправник, пенял отцу за его неосторожные слова и предупредил:

— Впредь поаккуратней бы, Данила Фролыч.

Вы, конечно, человек в городе значительный, но и время теперь особенное. Как бы чего не вышло…

— А мне время не указ! — отрезал отец. — Что думаю, то и говорю.