Рябиновый мед. Августина

— Вы, Августина Тихоновна, проведите работу среди своих воспитанников, больно уж разговорчивые стали.

Вот теперь и он обратил внимание и тоже узнал ее. А он, оказывается, не разучился краснеть.

— Августина Тихоновна, — повторил лектор вслед за Слепцовой. — Я рад вас видеть… здесь.

— Александр…

— Петрович! Александр Петрович. Я, знаете, не мастер лекции читать, но общественная нагрузка. Кружок политпросвещения, знаете ли… Приходится. Странно, что мы до сих пор не встретились. Живем в одном городе, а вот — не довелось.

— Да, не довелось, — согласилась Августина. — А вы теперь на железной дороге?

— Да, я путевой мастер. А вы — здесь… Замужем?

— Да. А вы?

— Да, я тоже… женат. Три дочки у меня. Старшая совсем большая, школу заканчивает. А у вас — мальчик?

— Сын, девять лет.

— Да… я вас видел издали. Моей младшей тоже девять…

Августина не знала, о чем еще с ним говорить, она чувствовала неловкость, словно была перед ним в чем-то виновата. А он улыбался и краснел, это было так на него похоже.

Они вышли на улицу, отряд Августины поджидал ее во дворе. Это были уже совсем взрослые дети. Им хотелось быть вместе, гулять, разговаривать, влюбляться и ревновать. А тут эта лекция, поход за грибами отменяется, а до обеда целых два часа…

— Августина Тихоновна, пойдемте в город! — в унисон запросились они. — Такая погода, уроков нет, ну пожалуйста!

— Ну что мне с вами делать? — спросила она и вздохнула: — Идемте!

Лектор, похоже, не собирался уходить. Он стоял у ворот и ждал.

— Вы, как я понял, — в город? Вот и славно, я провожу.

И они пошли. Странное дело — когда в сорок лет встречаешь человека, с кем был знаком в шестнадцать, моментально начинаешь чувствовать себя шестнадцатилетним и то и дело перепрыгиваешь из сорока в шестнадцать и обратно. И Августина становилась Асей и боялась, что это могут заметить ученики. Вероятно, что-то подобное произошло и с Александром Петровичем, поскольку он вдруг начал читать Блока, и это было уж совсем не к месту — лысеющий дядька с портфелем, бормочущий о незнакомке. Смешно.

Но лес, рыже-красно-золотой, был так красив, так одуряюще пахло прелой листвой с горькой нотой костра, что она простила ему неуместную сентиментальность и то, что он напомнил ей о Вознесенском и обо всем, что было тогда, и обо всех сразу. Впрочем, разве хоть на минуту она забывала? Они все жили в ее сердце и будут там жить всегда, пока оно бьется. А потом она станет жить в чьем-то сердце, и это как смена времен года.

Ребята заглушили Блока Маяковским — они читали отрывки хором, это была заслуга Вячеслава Ивановича.

— Наверное, они очень любят вас, — предположил Александр Петрович. — Разъедутся, станут письма писать?

— Обязательно! — весело ответил за нее кто-то из детей.

— Пишут, — согласилась она.