Штрафники не кричали «Ура!»

— А я — дура… Позавидовала чужому счастью. Так захотелось, чтобы меня тоже так любили… Война, будь она трижды проклята…

Ладони Андрея касаются ее лица. Пальцы осторожно находят ее мокрые глаза и щеки. Его губы ловят соленую влагу, потом неожиданно делают рывок. Поцелуй соединяет их лица, и словно горячая соленая волна сметает все рассуждения и преграды. Их руки и губы соединяются с такой силой, что, кажется, ничто не сможет заставить их разъединиться. Но в следующий миг они с ненасытной жадностью сорвались в хаотичное, неистовое движение по телам друг друга. Как будто они спешно готовились исполнить предписанное трибуналом наказание. Они делали это без всякой пощады. Да и… пощады никто не желал.

Андрей расстегивал на Зининой гимнастерке шеренгу послушных пуговиц, потом ремень, туго стянувший ее тонкую талию. Ее пальцы делали то же самое, а губы успевали осыпать его лицо, шею и грудь градом поцелуев. В их спешке было что-то обреченно-отчаянное. Безоглядность, столь свойственная порыву любви, в стократ усиливалась тем, где и когда столкнула их судьба. Сама война, как дряхлая сука-сводня, отсчитывала краткие миги их любви. И оттого страсть и желание возрастали с бешеной силой. Что было до того с каждым из них, что будет с ними через час, через миг…

Андрей не спрашивал этого у судьбы. Он ловил и хватал ладонями и ртом ее нежно-упругие груди, ее сильные, гладкие бедра. Ее тело, страстное, живое, трепещущее от каждого его вздоха, казалось, вот-вот ускользнет. Она хваталась за его спину, впивалась ногтями, будто сама боялась сорваться в какую-то бездонную бездну. Всякий раз он достигал ее, все быстрей и настойчивее. Шинель, расстеленная на степной земле, казалась плотом, летящим над таинственной бездной неведомого и ужасного океана. Он разинул свой зёв, и спастись уже было невозможно. Вихрь желания закрутил их и сплел воедино, и им ничего не оставалось, как падать и падать в эту жуткую, неотвратимую бездну.

Глава 3.

АРТИЛЛЕРИЯ БЬЕТ ПО СВОИМ

I

Лейтенант снова начал бредить. Те двое, что тащат его, молча остановились. Один из них — Шульц. Наверняка Отто пришлось бы нести командира на пару с Шульцем. Но ему доверена ноша не менее важная. Пулемет… Тот самый МГ-42, за которым их лично отправил лейтенант.

Может, поэтому его так заклинило насчет пулемета. Он то и дело справлялся, тут ли рядовой Хаген, «тут ли мой пулеметчик». В бреду ему все время чудились русские. Они наступали со всех сторон. Только шквальный огонь пулемета мог отбить их атаку. Лейтенант все время твердил, что ему нельзя попадать в плен. Он боялся пыток и боли. Это действительно выглядело странно, потому что его настоящее существование превратилось в одну нескончаемую боль. Отто вынужден был то и дело трясти пулеметом перед самым лицом Паульберга.