Царь-гора

Лето семимильными шагами стремилось к осени, кончались и деньги, но вспомнить о былом и ощутить тоску в сердце его заставил лишь звонок матери. Она сообщила, что отец лежит в больнице, избитый до полусмерти. На все вопросы Федора ответить не могла. Плакала в трубку. Просила приехать. Он обещал, холодея от предположений.

Дед Филимон собирал на стол обед. Басурман терся о ноги, выговаривая себе кормежку. С печки наблюдала за всем вполглаза бабушка Евдокинишна. Другой половиной глаза она впадала в прежнюю блаженную созерцательность, но время от времени возвращалась из грез и оповещала всех о том, что пора ей помирать – ангелы зовут. «Да погоди ты, мать, – отмахивался дед Филимон, – успеешь».

– А что, Федька, – спросил дед, – не сладилось у тебя с Аглайкой? А то давай, сосватаю. Вы, нынешние, ничего сами не умеете. А тут, понимаешь, подход нужен. Девка – она, как конь с норовом, брыкаться будет, пока сил хватает. А обессилеет – тут ты ее и бери. Измором, значит.

– А если она двужильная? – буркнул Федор.

– Так и ты не будь дурак. Думаешь, она двужильная, а она глядь – сломалась, как хворостинка, и тебе к плечу носом липнет. То-то, Федька. Зри в оба… Кого это там принесло?

В дверь стучались – негромко, вежливо. Оказалось – отец Павел, и с ним еще один – тоже в рясе и с бородой, но без креста, на вид благообразный.

– Из неместных будете? – сразу вычислил его дед Филимон.

Отец Павел представил гостя. То был его однокашник, приехал из Бийска, сан имел дьяконский, но не простой, а с приставкой «архи». Федор, внезапно оробев от этого «архи», двинул шеей в кургузом недопоклоне.

– Так вы и есть потомок полковника Шергина? – дружелюбно пробасил гость.

Дед Филимон, не растерявшись и не дав Федору ответить, пустился в обгон:

– А вы, значит, и есть теперешний идейный авангард? Раньше-то все говорили: опиум для народа, попы отсталые. А теперь все по телевизору показывают, как с ними власти за ручку здороваются. Внук вон туда же: хреститься мне, говорит, али не хреститься? А прежде вроде не заявлял.

С печки донеслось шамкающее недовольство:

– Да ты сам-то крещеный, даром что нехристь. Малого возили в Алтайск, к попу на дом.

Дед Филимон слегка осадил, пнул кота под хвост и сел на табурет.

– Теперь, говорит, царя вернуть надо. Будто в бумагах про то писано, которые с гор приволок. Врет, думаю. А вы как считаете, господа-товарищи хорошие?

– Да погоди, дед, – поморщился Федор и пригласил гостей садиться.

– Басурман, вражья морда! – взревел вдруг дед, подскакивая на месте. Кот, по какому-то своему кошачьему умыслу спутавший его ногу с когтеточкой, в испуге отлетел к окну, прыгнул, тряхнул хвостом и исчез на улице.

– Отчего имя такое у кота? – спросил дьякон, с интересом пронаблюдав за маневрами Басурмана.